Wednesday, January 18, 2017

Eat less, waste nothing - World War I posters

Когда началась Первая мировая война, никто не думал, что это надолго. Всем казалось, что к Рождеству всё будет кончено, никто не беспокоился по поводу запасов пищи и прочих предметов первой необходимости. Но война затянулась на четыре года, изменив людей и картину мира.
Вскоре люди осознали необходимость новой культуры быта: «беречь, экономить, чинить». Велась пропагандистская кампания с целью мотивировать граждан вести более экономный образ жизни. Плакаты времен Первой мировой войны не утратили своего значения и сегодня.

*
One hundred years ago, the first battles of World War I were being fought in Belgium. When the war started, everyone thought it would be over by Christmas and nobody was worrying much about food and supplies, but it turned into four long years that changed the world. In the Guardian, Sarah Lonsdale notes that as the war dragged on, supplies on the home front ran short and people of all economic strata became part of a "save and repair" culture.
As the war dragged on, there was a major propaganda campaign to encourage people to conserve. The instructions are as relevant today as they were then.

Tuesday, January 17, 2017

Человеческий шорох и шум.../ in memory of Varlam Shalamov

В жизни у него не было удач — чьей-то поддержки властной, совпадения случайностей. Все ему далось неистовым трудом, все оплачено кусками крови, нервов, легких.

Но все-таки писал, ибо не писать не мог. Многие, выжившие в колымском аду, ради жизни и покоя стараются забыть, смягчить жестокую правду о людях, о непрочности материала, из которого они сделаны.

Из Варлама — не сделали ни бригадира, ни доносчика. Он презирал компромиссы и помощь «прогрессивного человечества» в России и на Западе, ибо ведь и за такую помощь надо платить — облегчить жестокую лагерную правду, не говорить правду вообще о людской природе, а только ту ее частицу, что пригодна для политических манипуляций, а ведь Хиросима, Освенцим, Колыма — явления одного порядка.

Ирина Сиротинская; источник

* * *
Ирина Сиротинская, из воспоминаний:

Он диктовал мне стихи, прорвавшиеся к нему сквозь неустойчивую, глухую темноту мира, сквозь косноязычие и скудеющую память:

Человеческий шорох и шум
Предваряют мое пробужденье,
Разгоняют скопление дум,
Неизбежных в моем положеньи.

Это, верно, сверчок на печи
Затрещал, зашуршал, как когда-то.
Как всегда, обойдусь без свечи.
Как всегда, обойдусь без домкрата.
(На фото: В. Шаламов в доме престарелых, 1981 год; источник)

Он глух, слеп, тело его с трудом держит равновесие. Язык с трудом повинуется. Даже лежа он чувствует, что мир вокруг гудит и качается.

Союз с бессмертием непрочен,
Роль нелегка.
Рука дрожит и шаг неточен,
Дрожит рука.

Я входила в этот дом, пропахший беспомощной и беззащитной старостью, под блеклыми взглядами старушек и двух мальчиков в креслах-каталках я поднималась на третий этаж, открывала дверь 244 палаты.
Он лежал, сжавшись в маленький комок, чуть подрагивая, с открытыми незрячими глазами, с ежиком седых волос — без одеяла, на мокром матрасе. Простыни, пододеяльники он срывал, комкал и прятал под матрас — чтоб не украли. Полотенце завязывал на шее. Лагерные привычки вернулись к нему. На еду кидался жадно — чтоб никто не опередил.
Здесь ему нравилось. «Здесь очень хорошо. — И очень серьезно, весомо: — Здесь хорошо кормят».

Зиму он не любил никогда. Все аресты его были зимой – 19 февраля 1929 года и в ночь с 11 на 12 января 1937 года. Зимой он часто простужался, болел.

15 января 1982 года его непрочный бедный рай разрушили — перевели в другой, психо-неврологический дом инвалидов. Определенную роль в этом переводе сыграл и тот шум, который подняла вокруг него со второй половины 1981 года группа его доброжелателей. Были среди них, конечно, и люди действительно добрые, были и хлопотавшие из корысти, из страсти к сенсации.

Бедная, беззащитная его старость стала предметом шоу. И я не умела это прекратить. Только могла отстраниться. А дирекции пансионата это шоу было ни к чему. Время тогда было другое, а «доброжелатели» не щадили Варлама Тихоновича, организуя эту сенсацию с фотовспышками, записями голоса, письмами на Запад, обзваниванием левых деятелей.

17 января 1982 года он умер. Умер на руках чужих людей, и никто не понял его последних слов».

* * *
Ирина Сиротинская «Нет мемуаров, есть мемуаристы...»// отрывок

Теперь, когда прошло много лет после смерти Варлама, я могу прикоснуться к некоторым обстоятельствам, которые тогда мне было и больно, и отвратительно вспоминать.

В очередной раз поражаюсь его проницательности. Как он говорил о ПЧ [прогрессивном человечестве]: «они затолкают меня в яму и будут писать письма в ООН...»
Так и было. Он был беспомощен и не мог выгнать из комнаты ни Сашу Морозова, ни Анис, ни Хинкис... И тут ПЧ показало, на что способно: звонки Евтушенко, записи голоса, которые Морозов почти не разбирал, фотографии В. Т., «поставленные пострашнее», зарубежные публикации, осада директора сразу двумя женами с требованием зарегистрировать брак, планы вывезти больного, слепого, глухого старика за границу...

Мне говорил журналист Тумановский, посещавший тогда наш архив, о борьбе «жен», о склоках, кипевших вокруг В. Т.

А ему нужен был покой, только покой и записи стихов. А шум и склоки убивали его, как и врачебные комиссии, приводимые Хинкис. Что они могли понять — глухой, слепой, беспомощный старик. Разглядеть, что там, внутри, живет поэт, было не по силам эскулапам. Только в интернат для психохроников и могли его отправить — убить. Там он прожил 3 дня.

Не устраивали бы шума и склок, прожил бы лишние месяцы.
Лишние месяцы в этом «рае», где было небо над лоджией, березы, еда, мысли, как сверчки, стрекотали в мозгу... Где он хотел жить
До последней минуты,
До конца, до конца...
Его лишили одиночества, покоя, размышлений...

* * *
Был он суеверен, как, наверное, все люди, живущие опасной жизнью — моряки, летчики... Он говорил: «Когда попадаешь в полосу неудач, сиди и не предпринимай ничего, когда же подует попутный ветер — действуй, соглашайся на все предложения».

Даже дизентерия может быть удачей — шанс попасть в больницу, спастись на месяц — два от золотого забоя, от пятидесятиградусного мороза и побоев блатных.

Он умер, глухой, слепой, одинокий в доме инвалидов и престарелых. Кажется, судьба погубила его, наконец, с помощью ПЧ («прогрессивного человечества»). «Затолкали в яму», как он говорил.

Но начинается жизнь после смерти. Через пять лет после его смерти, в 1987 году, начинается его воскрешение — журналы наперебой печатают прозу, с 1989 года выходят книги.
Недавно один исследователь и переводчик из Франции убеждал меня по телефону, что В. Т. писатель («Он именно писатель, художник!»). Я говорю — да я это знаю давно. Но он продолжал твердить, что в отличие от мемуаристов и публицистов, он именно писатель.

Слава его не была громкой, обвальной, но в какой-то степени элитарной.

Ирина Сиротинская, источник

* * *
Андрей Тарковский - «Мартиролог». Из дневника:

Читаю «Колымские рассказы» Шаламова — это невероятно! — Гениальный писатель! И не потому, что он пишет, а потому, какие чувства оставляет нам, прочитавшим его. Многие, прочтя, удивляются — откуда после всех этих ужасов чувство очищения — Шаламов рассказывает о страданиях и своей бескомпромиссной правдой — единственным своим оружием — заставляет сострадать и преклоняться перед человеком, который был в аду.

Данте пугались и уважали: он был в аду! Изобретённом им.
А Шаламов был в настоящем. И настоящий оказался страшнее.

«Сочувствие, не подтвержденное делом, — худший вид фальши». В. Шаламов.

Запись сделана А. А. Тарковским незадолго до смерти. Из архива кинорежиссера
- источник

Sunday, January 08, 2017

послеболезненное/ After a sleepless night the body gets weaker

После бессонной ночи слабеет тело,
Милым становится и не своим, — ничьим,
В медленных жилах еще занывают стрелы,
И улыбаешься людям, как серафим.

После бессонной ночи слабеют руки,
И глубоко равнодушен и враг и друг.
Целая радуга в каждом случайном звуке,
И на морозе Флоренцией пахнет вдруг...

Состояние после бессонницы, так точно и тонко описанное Мариной Цветаевой (1916), прекрасно отражает также и состояние выхода из болезни; робкие искорки возвращения к жизни...

Tuesday, January 03, 2017

корпоратив - попойка в складчину/ linguistic, curious

Как забавно сместились понятия. Помню, в конце 1990-х – начале 2000-х «корпоративной вечеринкой», или попросту «корпоративом» называли развлекательное мероприятие, которое оплачивает работодатель – сотрудникам оставалось принарядиться и явиться в ресторан, ночной клуб или любое другое место проведения.
Нынче «корпоратив» – это любая попойка сотрудников в складчину.
И даже не сотрудников.
Недавно харьковская приятельница похвасталась участием в «фитнес-корпоративе» (!): когда в складчину пьют-едят те, кто хочет быть в форме - и те, кто им в этом призван помогать.
Какое обогащение значения слова.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...