Wednesday, September 28, 2016

Юрий Павлович Казаков. Жизнь специально я не изучаю /Yuri Pavlovich Kazakov (1927–1982), writer

Открыла для себя рассказы Ю. Казакова. Не все равноценные, но есть совершенно потрясающие. Несравненные описания и находки – дивный кинестетик; запахи, вкус, прикосновение... Общее впечатление, после выписок из прочитанного – «высокая тоска, необъяснимая словами».
Собрала биографические материалы о писателе.

Автобиография

Родился я в Москве [8 августа] в 1927 году в семье рабочего.

Отец и мать мои — бывшие крестьяне, выходцы из Смоленской губернии. В роду нашем, насколько мне известно, не было ни одного образованного человека, хотя талантливы были многие. Таким образом, я — первый человек в нашей родне, занимающийся литературным трудом.

Писателем я стал поздно. Перед тем как начать писать, я долго увлекался музыкой.
В 1942 году в школе, в одном со мной классе, учился музыкант. Одновременно он посещал и музыкальную школу, где занимался в классе виолончели. Его одержимость музыкой в значительной мере повлияла и на меня, а мои природные музыкальные данные [абсолютный слух] позволили и мне в скором времени стать молодым музыкантом.
[В 1946 году поступил в музыкальное училище им. Гнесиных, которое окончил в 1951].


Сначала я стал играть на виолончели, но так как заниматься музыкой я начал довольно поздно (с 15 лет) и пальцы мои были уже не столь гибки, то я скоро понял, что виртуозом-виолончелистом мне не стать, и перешел тогда на контрабас, потому что контрабас вообще менее «технический» инструмент, и тут я мог рассчитывать на успех.

Я не помню сейчас, почему меня в одно прекрасное время потянуло вдруг к литературе. В свое время я окончил музыкальное училище в Москве, года три играл в симфонических и джазовых оркестрах, но уже где-то между 1953 и 1954 годами стал все чаще подумывать о себе как о будущем писателе. Скорее всего это случилось потому, что я, как, наверное, и каждый молодой человек, мечтал тогда о славе, об известности и т. п., а моя служба в оркестрах, конечно, никакой особенной славы мне не обещала. И вот я, помню, стал тяготиться своей безвестностью и стал попеременно мечтать о двух новых профессиях — о профессии дирижера симфонического оркестра и о профессии писателя или, на худой конец, журналиста. Я страстно хотел увидеть свою фамилию напечатанной в афише, в газете или в журнале.

[«Когда я занимался музыкой, — признавался Казаков впоследствии, — то главным считал не культуру музыканта, а технику, то есть чем лучше ты играешь, тем больше тебе цена. А чтобы играть хорошо, надо шесть — восемь часов заниматься. Потому-то многие прекрасные музыканты инфантильны, чтобы не сказать больше... Словом, мое занятие музыкой сыграло и такую роль: в Литературный институт я поступил, литературу художественную зная на совершенно обывательском уровне...»]

Тяга к писательству все-таки пересилила, я стал более внимательно читать очерки и рассказы, стараясь понять, как они сделаны. А через некоторое время стал и сам писать что-то. Не помню теперь уже, как я тогда писал, потому что не хранил своих рукописей. Но уверен, конечно, что писал я тогда и по отсутствию опыта и вкуса, и по недостаточной литературной образованности — плохо. Все-таки, видимо, было нечто в моих тогдашних писаниях симпатично, потому что отношение ко мне с самого начала в редакциях было хорошее, и в 1953 году я уже успел напечатать несколько небольших очерков в газете «Советский спорт» и в том же году был принят в Литературный институт...
15 декабря 1965

*
Господин редактор,
благодарю Вас за намерение включить мою автобиографию в издание «Современные авторы». На анкету я не буду отвечать, потому что не понимаю английского и, кроме того, сведения о себе, которые я Вам сообщу, наверное, также будут и ответом на вопросы анкеты.
Я намерен говорить только о своей литературной деятельности, т. к. это и есть, в сущности, моя жизнь за последние десять лет.

В 1953 году я выкурил полпачки папирос на лестнице Литературного института, прежде чем осмелился зайти в учебную часть. Я тогда держал конкурс на поступление в институт. Конкурс был очень большой, примерно сто человек на одно место. Естественно, что я страшно волновался. Мимо меня все ходили вверх и вниз, и когда спускались, то редкие спускались счастливыми. Наконец и я взошел наверх, и мне сказали, что я принят. Так я стал студентом Литературного института. Тогда я написал два или три рассказа. Наверное, это Вам покажется странным, но первые рассказы, которые я написал, были рассказами об американской жизни. И вот с ними-то я и поступил в Литинститут. Тогда же мой руководитель, прочитав эти мои рассказы, навсегда отбил у меня охоту писать о том, чего я не знаю.

Родители мои, простые рабочие люди, хотели, чтобы я стал инженером или врачом, но я стал сначала музыкантом, потом писателем. И отец и мать до сих пор не особенно верят, что я настоящий писатель. Потому что для них писатель — это что-то вроде Толстого или Шолохова.
И вот тогда, на первом курсе института, а мне было тогда уже двадцать пять лет, тогда как моими товарищами стали люди гораздо моложе меня, но уже настоящие поэты и прозаики, т. е. уже печатающиеся, уже писатели, как я думал, — тогда-то я испугался. Я понял, что я ничего не знаю, я не знаю, как писать и что писать. И я еще не знаю, смогу ли я вообще когда-нибудь напечататься. И тогда я хотел даже уходить из института. Потом очень скоро моя робость прошла, мало того — она перешла как бы в свою противоположность. Я стал думать, что я непременно стану выдающимся писателем. Сначала для меня нужно было выяснить, кто вообще писал лучше всех. Года два я только и делал, что читал. Читал по программе и без программы. И после долгих чтений и размышлений я пришел к выводу, что лучше всех писали наши русские писатели. И я решил писать так же, как они. Ни у кого в особенности я не учился, я просто уловил нечто общее, присущее всем нашим лучшим писателям, и стал работать.

Писал я мало. Вообще наши русские писатели мало писали и пишут. Сведения, например, о том, что Уильям Сароян написал за 10 лет 1500 рассказов, десятки повестей и романов — кажутся нам невероятными. Я не помню, сколько именно написал я до сегодняшнего дня, но, кажется, что-то около сорока рассказов.
Очень скоро (после первых четырех-пяти рассказов) я стал ходить уже в гениях. Мне прочили славное будущее. Многие и тогда еще называли меня лучшим рассказчиком современности. Нужно сделать скидку и на тогдашнюю нашу молодость и на студенческую среду вообще. Студенты всегда любят преувеличивать, как в своих симпатиях, так и в антипатиях. К счастью, все эти громкие слова не повредили мне, т. е. не заставили меня относиться к делу небрежно.

Все годы я много ездил. Вообще мне кажется, что я хорошо жил, что так и надо жить писателю. Тогда я почти не пил (теперь я выпиваю, но хочу бросить, это мешает, когда много пьешь, и вообще писателю нужно быть здоровым), так вот, я не пил, занимался альпинизмом, охотился, ловил рыбу, много ходил пешком, ночевал где придется, все время смотрел, слушал и запоминал. Многие критики потом упрекали меня за то, что я якобы выискивал осколки прошлого. Они были неправы, потому что не видели того, что видел я...
23 февраля 1964

*
Ответы на анкету журнала «Вопросы литературы» (1962, № 9):

Я склонен отдавать предпочтение биографии внутренней. Для писателя она особенно важна. Человек с богатой внутренней биографией может возвыситься до выражения эпохи в своем творчестве, прожив в то же время жизнь, бедную внешними событиями. Таков был, например, А. Блок.

Печататься начал я в 1952 году.

Жизнь специально я не изучаю и материалов не собираю, кроме тех случаев, когда едешь по заданию редакции. Я вообще не понимаю этого термина — «изучение жизни». Жизнь можно осмысливать, о ней можно размышлять, но «изучать» ее незачем — нужно просто жить.

Я много езжу, и после каждой поездки выходит у меня рассказ, а то и два, — иногда много времени спустя после поездки.
Но это выходит как-то само собой.
К. Паустовский [на фото вверху он с Ю. Казаковым] написал мне года четыре назад совершенно ошеломляющее письмо. Кроме того, много хорошего говорили и писали мне и В. Панова, и Е. Дорош, и В. Шкловский, и И. Эренбург, и М. Светлов... Я уж не говорю о том, сколько доброго сделал мне покойный Н. И. Замошкин, в семинаре которого я был пять лет. И я эти добрые слова хорошо помню и радуюсь, что в свое время были у меня такие талантливые наставники. Спасибо им!

источник: Две ночи [Проза. Заметки. Наброски]

*
Найти надежное место в Москве молодому музыканту тогда было нелегко, а Казакову, учитывая некоторые семейные обстоятельства, в особенности. [В док. фильме вдова писателя, Т. М. Судник, упоминает арест его отца].
В 1933 году его отец был арестован за недоносительство. На протяжении 20 лет Юрий Павлович не виделся с ним годами, либо встречи происходили один или несколько раз в год.
- источник

Из дневника:
29. VII. 51 г. Очень плохо складывается жизнь. Отца вижу раза два-три в год. Мама тоже часто и надолго уезжает к нему.


В 1959 году Казаков писал В. Ф. Пановой:
«Я в Москве был всю войну и уверен, что война в огромном городе имеет особенный привкус, особенную страшность, потому что, когда миллионы людей катастрофически падают из нормальной жизни в ненормальную, это что-то более гнетущее, чем взрывы бомб и снарядов в поле, в лесу, по деревням, словом — война пространственная. Да, когда большой город погружается во тьму, а дети в муках сравниваются со взрослыми, это потрясает».

В конце 1960-х Юрий Павлович поселился в Абрамцеве. Сбылась его давняя мечта иметь свой собственный дом. О себе он, шутя, говорил: «Юрий Казаков — писатель земли русской, житель абрамцевский».

В последние годы писатель жил в Абрамцеве круглый год. Он любил Хотьково, был знаком со многими его жителями, часто посещал музей-заповедник Абрамцево.
История создания рассказов «Свечечка» (1973) и «Во сне ты горько плакал» (1977) непосредственно связана с Абрацевом.


Казаков потратил несколько лет на «сочинение по подстрочнику» историко-революционной трилогии Абиджамила Нурпеисова. То-то было радости прогрессивным (именно прогрессивным!) критикам, специализирующимся на «дружбе народов - дружбе литератур».
В 1974 году Нурпеисов получил Государственную премию СССР.
А Казаков — много денег. Трилогия называется «Кровь и пот». (из статьи)

При жизни Казакова было издано около 10 сборников его рассказов: «По дороге» (1961), «Голубое и зеленое» (1963), «Двое в декабре» (1966), «Осень в дубовых лесах» (1969) и др. Казаков писал очерки и эссе, в том числе о русских прозаиках – Лермонтове, Аксакове, поморском сказочнике Писахове, К. Паустовском и др. В переводе на русский язык, выполненном Казаковым по подстрочнику, был издан роман казахского писателя А. Нурпеисова. В последние годы жизни Казаков писал мало, большинство его замыслов осталось в набросках. Некоторые из них после смерти писателя были изданы в книге «Две ночи» (1986).

*
Юрий Нагибин, из дневников:
От автора дневников
Ничего нет и о трагическом вечере памяти Андрея Платонова, окончившемся тем, что по рукам пошел лист с требованием освободить узников совести. Впрочем, кончилось не этим, а исключением Юрия Карякина, делавшего доклад о Платонове, из партии, изгнанием отовсюду скульптора-писателя, друга Андрея Платоновича, Сучкова, строгим партийным выговором Борису Ямпольскому за текст его выступления и Межирову за то, что он этот текст прочел со сцены, — автор лежал на больничной койке, — а также внесением в черный список Ю. Казакова, выступавшего, и Ю. Нагибина, председательствовавшего на вечере. Мы с Юрой были неуязвимы по партийной линии, ибо не состояли «в рядах».
Юрий Нагибин, 2 июня 1994 года

[...] начинает натаптываться, покамест едва-едва, тропочка настоящей литературы. «Пастух и пастушка» Астафьева, «Доказательства» Тублина, рассказы Г. Семенова, «Северный дневник» Ю. Казакова, интересный парень появился на Байкале — В. Распутин...
1973

[...] ...я, правда, ужасно ослабел — и физически, и духом. Самоуверенность покинула меня окончательно. Последнее связано с тем, что я ничего не пишу. А вообще, оказывается, можно так жить: не прикасаясь к бумаге, не отвечая ни за что, не возлагая на себя никаких обязательств, никуда не торопясь, ни о чем не заботясь. [...] Может, и Юра Казаков вовсе не трагическая, а уютная обывательская фигура? На винцо всегда есть — остальное трын-трава. Ко всему, их не забывают, подкармливают, переиздают, упоминают нежно, даже восторженно (из благодарности за молчание), к ним относятся куда ласковее, нежели ко мне. Они не конкуренты. Добровольно навесили замок на свой роток.
15 февраля 1982 г.

[...] Сегодня мне сказали, что в каком-то захолустном военном (?) госпитале, в полной заброшенности, умер Юра Казаков. Он давно болел, лежал в больнице, откуда был выписан досрочно «за нарушение лечебного режима», так это называется. Вернулся он на больничную койку, чтобы умереть.

Вот и кончилось то, что начиналось рассказом «Некрасивая», который он прислал мне почтой. Я прочел, обалдел и дал ему срочную телеграмму с предложением встречи. В тот же вечер он появился в моей крохотной квартире на улице Фурманова, в доме, где некогда жила чуть не вся советская литература. Сейчас этот дом (исторический в своем роде) снесен, а на месте его пустота. Помню, он никак не мог успокоиться, что в нашем подъезде жил недолгое время Осип Мандельштам, а в соседнем — жил и умер Михаил Булгаков.

С напечатанием «Некрасивой» ничего не вышло (рассказ появился, когда Юра уже стал известным писателем), а с другими рассказами Казакова мне повезло больше. Я был не только разносчиком его рассказов, но и первым «внутренним» рецензентом в «Советском писателе», и первым «наружным» (раз есть внутренний, должен быть и наружный) рецензентом на страницах «Дружбы народов». И не только первым, но и на долгое время единственным, кто его книгу похвалил. Критика с присущей ей «проницательностью» встретила Ю. Казакова в штыки.

Мы подружились, вместе ездили на охоту, где Юра всегда занимал лучшие места. Он даже пустил про меня шутку, что я люблю сидеть спиной к току. Впрочем, так однажды и было. В Оршанских Мхах разгильдяй егерь оборудовал только один шалаш. «С-старичок, — мило заикаясь, сказал Юра. — Ты ведь не охотился на тетеревов, а я мастак. Дай-кась, я сяду поудобней». Через день на утиной охоте нам опять пришлось довольствоваться одним скраднем. Юра сказал: «С-старичок, ты утей наколошматил будь здоров. А я — впервые. Дай-кась мне шанс», — и сел «поудобнее», так что я опять оказался спиной к охоте.

Литературная судьба Юры, несмотря на критические разносы, а может, благодаря им, сложилась счастливо: его сразу признали читатели — и у нас, и за рубежом. В ту пору критическая брань гарантировала признание. Мой друг не ведал периода ученичества, созревания, он пришел в литературу сложившимся писателем, с прекрасным языком, отточенным стилем и внятным привкусом Бунина. Влияние Бунина он изжил в своем блистательном «Северном дневнике» и поздних рассказах.

Он никогда не приспосабливался к «требованиям», моде, господствующим вкусам и даже не знал, что это такое. Правда, одно время вдруг принялся сочинять для «Мурзилки» правоверные детские рассказики, но чаще всего делал это так наивно неумело, что в редакции радостно смеялись, и он — следом за другими.

Слово было дано ему от Бога. И я не встречал в литературе более чистого человека. Как и Андрей Платонов, он знал лишь творчество, но понятия не имел, что такое «литературная жизнь».

[Из письма Казакова В. Конецкиму от 10 марта 1963 года:
«Мы с тобой единственные, которые о чём-то думают и что-то вообще говорят о жизни и литературе. Это я недавно подумал. Как-то я припомнил все мои разговоры за пять лет, что я околачиваюсь с друзьями-писателями (а это Е. Евтушенко, В. Аксёнов, Ю. Нагибин, Б. Ахмадулина, А. Битов и им подобные), и не мог ничего вспомнить, кроме одного мотива: слухи, слухи и слухи. Встретишься с кем-то, и сейчас же тебе: а Твардовского снимают, слыхал? А Кочетов остаётся — слыхал? и т.д. и т.п. — до бесконечности.
У меня в рассказе “Кабиасы” парнишка всё хочет с кем-нибудь поговорить о “культурном, об умном”, да так и не может — не с кем. Так и я.» («Нева», 1986, № 4). - источник]

И она мстила за себя — издавали Ю. Казакова очень мало. Чтобы просуществовать, пришлось сесть за переводы, которые он делал легко и артистично. Появились деньги — он сам называл их «шальными», ибо они не были нажиты черным потом настоящего литературного труда.
Он купил дачу в Абрамцево, женился, родил сына. Но Казаков не был создан для тихих семейных радостей. Всё, что составляет счастье бытового человека: семья, дом, машина, материальный достаток, — для Казакова было сублимацией какой-то иной, настоящей жизни. Он почти перестал «сочинять» и насмешливо называл свои рассказы «обветшавшими».
Эти рассказы будут жить, пока жива литература.

Мы почти не виделись, но порой меня настигала душевность его нежданных грустных писем.
Однажды мы случайно встретились в ЦДЛ. Ему попались мои рассказы о прошлом и, что случалось не часто, понравились. Он сказал мне удивленно и нежно: «Ты здорово придумал, старичок!.. Это выход. Ты молодец!» — и улыбался беззубым старушечьим ртом.
Значит, он искал тему, искал точку приложения своей вовсе не иссякающей художнической силе.


Я стал шпынять его за молчание. Кротко улыбаясь, Юра сослался на статью в «Нашем современнике», где его отечески хвалили за то, что он не пишет уже семь лет.
Убежден, что за Казакова можно было бороться, но его будто нарочно выдерживали в абрамцевской запойной тьме. Даже делегатом писательских съездов не избирали, делали вид, что его вовсе не существует.

Мне врезалось в сердце рассуждение одного хорошего писателя, искренне любившего Казакова: «Какое право мы имеем вмешиваться в его жизнь? Разве мало знать, что где-то в Абрамцеве, в полусгнившей даче сидит лысый очкарик, смотрит телевизор, потягивает бормотуху из компотной банки и вдруг возьмет да и затеплит „Свечечку"».
Какая деликатность! Какая уютная картина! Да только свечечка вскоре погасла...

Казалось, он сознательно шел к скорому концу.
Он выгнал жену, без сожаления отдал ей сына, о котором так дивно писал, похоронил отца, ездившего по его поручениям на самодельном мопеде. С ним оставалась лишь слепая, полуневменяемая мать.
Он еще успел напечатать пронзительный рассказ «Во сне ты горько плакал», его художественная сила не только не иссякла, но драгоценно налилась...

Ходил прощаться с Юрой. Он лежал в малом, непарадном зале. Желтые, не виданные мной на его лице усы хорошо гармонировали с песочным новым сертификатным костюмом,
надетым, наверное, впервые. Он никогда так нарядно не выглядел. Народу было мало. Очень сердечно говорил о Юре как-то случившийся в Москве Федор Абрамов. Назвал его классиком русской литературы, которому равнодушно дали погибнуть. Знал ли Абрамов, что ему самому жить осталось чуть более полугода?

Не уходит из памяти Юрино спокойное, довольное лицо. Как же ему всё надоело. Как устал он от самого себя.

[...] Поздняя запись (в виде исключения сделал перенос):
Мы упустили Юру дважды: раз — при жизни, другой раз — при смерти.
Через несколько месяцев после его кончины я получил письмо от неизвестной женщины. Она не захотела назваться. Сказала лишь, что была другом Ю. Казакова в последние годы его жизни. Она написала, что заброшенная дача Казакова подвергается разграблению. Являются неизвестные люди и уносят рукописи. Я немедленно сообщил об этом в «большой» Союз писателей. Ответ — теплейший — за подписью орг. секретаря Ю. Верченко не заставил себя ждать. Меня сердечно поблагодарили за дружескую заботу о наследстве ушедшего писателя и заверили, что с дачей и рукописями всё в порядке. Бдительная абрамцевская милиция их бережет — совсем по Маяковскому. И я, дурак, поверил.

Недавно «Смена» опубликовала ряд интересных материалов, посвященных Юрию Казакову, и среди них удивительный, с элементами гофманианы или, вернее, кафканианы незаконченный рассказ «Пропасть». А в конце имеется такая приписка: «В этом месте рассказ, к сожалению, обрывается. Злоумышленники, забравшиеся в заколоченную на зиму дачу писателя, уничтожили бумаги в кабинете. Так были безвозвратно утрачены и последние страницы этого рассказа».

Что это за странные злоумышленники, которые уничтожают рукописи? И как забрались они в «заколоченную на зиму дачу», которую так бдительно охраняла местная милиция, а сверху доглядывал Союз писателей? Что за темная — из дурного детектива — история? И почему, наконец, никто не понес ответственности за этот акт вандализма и гнусную безответственность?
Много вопросов и ни одного ответа.

Летом 1986 года мы с женой поехали в Абрамцево, где с трудом разыскали все так же заколоченную, теперь уже не на зиму, а на все сезоны, дачу посреди зеленого заросшего участка. В конторе поселка пусто, немногочисленные встречные старушки, истаивающие над детскими колясками, не знали, где находится милиция, а в соседнем абрамцевском музее Казакова едва могли вспомнить.
Какое равнодушие к писателю по меньшей мере аксаковского толка!

Мрачная, заброшенная дача произвела гнетущее впечатление каких-то нераскрытых тайн.
Юрий Нагибин, январь 1983 года

*
источник, 2002 год:

«Мы не знаем того, что за гробом, но знаем из обыкновенного опыта, что наша память об ушедших может быть громадной, невообразимой, высокой, и тогда они остаются жить с нами». Это написал Виктор Конецкий в книге «Эхо», вышедшей в конце 1990-х. В той ее главе, что посвящена его долгой и трудной дружбе с замечательным мастером лирической прозы Юрием Казаковым.

В 1960-е Казаков работал в охотку, печатался много, причем не только в своей стране.
«Вышла у меня книга в Италии. С фотографией. Этакий я на ней красивый сукин сын...»
(Ю. Казаков — В. Конецкому, 23.11.60).

«А я сценарий кончил. Гениальными мазками набросал монастыри, сумерки, людей... Есть слухи — нравится Ромму...» (15.01.61).

«Три рассказа, старик, за три дня! Теперь я, как падишах, пью пиву и жру тарань. Я начхал на всех хемингуеев и разных прочих. Эти рассказы жгут мою душу и требуют немедленного опубликования...» (16.05.61)

[10 ноября 1963 года Казаков писал В. Конецкому:
«Как это про тебя гавкнули в “Звезде”. Что Ремарку и Хэму подражаешь. Это ты молодец! Сразу двум — это уметь надо. Но до меня тебе всё равно далеко, я сразу пяти подражаю, от Гамсуна до Чехова». («Нева», 1986, № 4). - источник]

Рассказывает вдова писателя-мариниста Татьяна Валентиновна Конецкая:
— Переписку с Юрием Казаковым Виктор Викторович впервые опубликовал в 1986 году в журнале «Нева». Позже она вышла в его сборнике эссе и воспоминаний с дополнениями и комментариями автора. Далась эта работа ему нелегко, о чем косвенно свидетельствует и то, как он ее озаглавил: «Опять название не придумывается».

В публикации «Опять название не придумывается» Виктор Конецкий как-то вскользь, нехотя упоминает: «Причина разрыва [с Казаковым]: 1. Пьянство и дурь, которую люди вытворяют, находясь в пьяном состоянии. 2. Наше разное отношение к Константину Георгиевичу Паустовскому».

Татьяна Валентиновна Конецкая:
— Как мне сказали, вдова Казакова, живущая в Москве, подготовила двухтомник избранных произведений писателя. Работала она над ним долго, кропотливо. Многие неопубликованные рукописи Юрия Павловича, как и его черновики, к сожалению, сгорели. Точнее, были сожжены. Они хранились на его даче в Абрамцеве. Он любил там работать. После его смерти дача долго оставалась без присмотра. На нее зачастили бездомные. Рукописями Казакова они топили печь...

«Лежу я себе на койке в госпитале, думаю невеселую думу...
А лежу я, брат, товарищ и друг, в центральном военном госпитале по поводу диабета и отнимания ног. За окном то туман, то дождик, то снег выпадает, то растает — чудесно! Я себя за последние лет шесть так воспитал, что мне всякая погода и всякое время года хороши, одеться только нужно соответственно. А если потеплее одеться, то счастье и счастье.
Надо, надо нам с тобой встретиться, поговорить надо, жизнь такая настает, что... надо бы нам всем, хоть напоследок, нравственно обняться...
Пульс у меня за последнее время 120, давление 180/110 — сегодня утром чуть сознание не потерял, говорят, спазм в мозгах, загрудинная боль схватывает раза два в день... Так что, на всякий случай, прощай, друг мой, не поминай лихом».
(Ю.П. Казаков — В. В. Конецкому, 21 ноября 1982 года)

*
из статьи, 2007 год:

Вот сразу попались на глаза строчки из статьи Анатолия Друзенко (прекрасного журналиста, прозаика и благородного человека, недавно, увы, ушедшего): «Я люблю перечитывать его рассказы. Просто так. Открываю книгу наугад и читаю. Точнее даже слушаю: как Чайковского или Рахманинова... Будь моя воля, я бы каждый урок литературы начинал с чтения рассказов Казакова. Его непременно должны слышать наши внуки... Иначе они будут думать, что русский язык — это то, что они слышат сегодня на улице или с экрана телевизора, что это не Божий дар...»

«Серьезный человек. Занимался своим делом. Интересовался, как в старину жили. Днем с рыбаками по тоням, а вечером приносил из клуба баян, играл».
- Миропия Репина, жительница села Лопшеньга, в доме у которой останавливался Ю. Казаков.

Надо сказать, что раньше всех литературных критиков невероятную звукопись казаковской прозы оценил Лев Шилов. В начале 1960-х он, молодой филолог, начал собирать уникальную фонотеку с голосами русских писателей и поэтов. Лев Алексеевич подружился с Казаковым еще в 1959 году во время поездки редакции «Литературной газеты» по Сибири.
Шилов долго уговаривал Казакова прочитать на магнитофон несколько рассказов, предварительно заручившись согласием фирмы «Мелодия» на выпуск пластинки писателя. Юрий Павлович упорно отнекивался, ссылаясь на свое заикание, но в конце концов сдался перед аргументами товарища, подвижничеству которого он всей душой сочувствовал. И вот 16 января 1967 года Лев Шилов (тогда уже руководитель отдела звукозаписи Государственного литературного музея) с тяжелым катушечным магнитофоном приехал к Юрию Казакову в Переделкино.
Казаков выбрал для записи «Двое в декабре». [...]

Пастинку с записью рассказов Юрия Казакова «Мелодия» так и не выпустила. Ни в 1960-е годы, ни в 1970-е, ни даже после смерти писателя. После беседы Лев Алексеевич подарил мне кассету «Читает писатель Юрий Казаков». Ее удалось выпустить в серии «Из коллекции Литературного музея» тиражом в... пять экземпляров.

С 1985 года тянется история с установкой мемориальной доски на арбатском доме, где Юрий Казаков прожил 35 лет. Уже нет на свете многих из тех, кто боролся за увековечение памяти писателя: Георгия Семенова, Глеба Горышина, Федора Поленова, Анатолия Друзенко... Но, быть может, в нынешнем ноябре, к 25-летней годовщине ухода писателя, доска наконец-то появится на Арбате.

*
Страницы дневниковых и мемуарных записей Георгия Семенова (1931–1992), источник:

Юра был жадным человеком. Но не в житейском, плохом, смысле этого слова, а в более высоком и благородном — он был жаден в познании жизни, в изучении человеческих характеров, в восприятии всего яркого и необычного, что встречалось на его пути.

Он всегда радовался всякой удаче собрата по перу, писал нежные письма, говорил добрые слова, как какое-то чудо рассматривая появление нового талантливого рассказа. Многие ли сохранили эту способность радоваться успеху другого?

Он много лет потратил на то, чтобы перевести на русский язык трилогию Нурпеисова, казахского писателя, имя которого благодаря Казакову, известно у нас и за рубежом. Это очень большой и благородный труд. Ведь надо понять, что он делал это, жертвуя замыслами своих новых сочинений, которые так и остались, может быть, неосуществленными.
Правильно ли он поступил, взявшись за перевод? Кто может ответить на этот вопрос, кроме Юрия Казакова.

Год 1981-й. Будет он когда-нибудь таким далеким, что и подумать страшно.
К Юре Казакову пришел. Заглянул в окошко, а он, как обычно, сидит на стуле перед стулом, на котором папиросы, спички и граненый маленький, мутный стаканчик, что-то еще (окурки в камин бросает — потом, говорит, сожгу), а уж за стулом — телевизор включен. Смотрит самозабвенно, с детской восхищенной полуулыбкой, зачарованно…
Рассказывает, как ему зубы-протезы делали, как зубной врач ацетоном сжег десны:

— Пройдет, говорит. А я не могу! У меня сопли из носа, слезы из глаз и, по-моему, даже из ушей пошли… У-ухх! Да! Тут я вчера смотрел фильм, пятую серию: «Место встречи изменить нельзя». На Высоцкого смотрел. Какой он прекрасный! Знаешь, там кадры есть, видно, что Володя давно не пил, лицо чистое, тонкое, все мешки исчезли. Глаза пушистые, добрые… Был бы я женщиной, я бы, Юра, бросился к нему на грудь… А потом другие кадры, — смеется громко сквозь слезы и громко говорит. — Другие кадры… Ну, морда! Опухший, мрачный. Режиссер с ним намучился. Снимать надо, а его нет, пьет… Во, тля, человек какой был. А когда умер, сколько народу пришло.
...А знаешь, Юра, я, лет, наверное… восемь уже прошло, дядьку хоронил на Ваганьковском. Зашел на могилу Есенина, а там вокруг могилы все забито осколками бутылок. Не дай Бог такой славы! Приходят те, которые «Москву кабацкую» читали, пьют, а потом бутылки колотят. Не дай Бог! Да, старичок, вот такие дела... Знаешь, я тут пошел по твоим стопам. Не пил. Но боли — жуткие. Все болит. Во рту, в глотке, в животе сухо. Говорю маме, мол, когда пил, все было в порядке, ничего не болело, а тут такая боль.

За несколько дней до кончины написал он письмо, в котором не было и намека на страдания или тоску. Но одна строка резанула по сердцу не Казаковской какой-то ранимостью. Он спрашивал: «Как тебе название: “Послушай, не идет ли дождь?”»

Из писем Казакова Семенову:

Девочка моя привезла мне гиацинты. Они сейчас стоят передо мной в банке, толстенькие такие, и пахнут одновременно бананами, клубникой, сиренью и шампиньонами. У меня на столе весна.

Живу я теперь не в доме отдыха, а в санатории. Это тут же, только повыше в горах. Порядки тут зверские. Разные процедуры, режим и прочее. Все бы ничего, да мешают работе. Только распишешься, заходит сестра: просим на циркулярный душ. Или массаж. Или хвойные ванны. Сбивают, понимаешь, настроение. Но все-таки работенка двигается и уже конец маячит. Как ни говори, а 15 листов для меня много. Я же рассказчик! А тут сразу такой роман. Я в нем и плаваю, как г. в проруби. Но ничего, казахи довольны, говорят, что перевожу я гениально. А я сам не знаю. Навряд ли.

Лена [жена Семенова], у меня давнишняя склонность к полигамии, так что если Семенов будет еще стучать кулаками, прибегай ко мне, места хватит, будем жить дружно. У Нурпеисова старшая жена называется байбише, младшая — токал. Ты будешь токал, хорошо?
Чиф [пес Казакова] все умнеет, и я даже начинаю его стесняться.

Воробьи мои, нажравшись пшенки, воображают, что уже весна, и начинают драться и яростно чирикать.

Ты, небось, думаешь, что я заканчиваю последнюю часть трилогии, и прощай Казахстан и Нурпеисов? Нет, мой милый, эти оба понятия беспредельны и бесконечны, и мы уже вдвоем с режиссером летом засаживаемся за работу над двухсерийным фильмом по трилогии...

*
— Слушай, любишь ты позднюю осень? — спросил я у тебя.
— Любишь! — машинально отвечал ты.
— А я не люблю! — сказал я. — Ах, как не люблю я этой темноты, этих ранних сумерек, поздних рассветов и серых дней! Все уведоша, яко трава, все погребишися... И откуда знать, почему нам так тоскливо в ноябре?
[...] все на земле прекрасно — и ноябрь тоже! Ноябрь — как человек, который спит. Что ж, что темно, холодно и мертво — это просто кажется, а на самом деле всё живет. (Ю. Казаков, Свечечка)

Ю. П. Казаков умер 29 ноября 1982 года.

использованы фотоматериалы док. фильма «Спрятанный свет слова...» (2013)

Отрывки из книг Ю. П. Казакова - в цитатнике

* * *
UPD:
Ю.П.Казаков - к 90-летию писателя:

Tuesday, September 20, 2016

Sand mining (sand extraction; sand reclamation)

См. также: Грозящая миру песчаная катастрофа (подборка материалов на русском языке)

The mining of sand, a non-renewable resource

Extracts; source; source

Sand and gravel (“aggregates”) are used extensively in construction for the preparation of concrete for buildings and roads, as well as for other applications such as glass, electronics or aeronautics. Added to this are all the aggregates used in land reclamation, shoreline developments and road embankments, plus sand used in industry.

The world’s use of aggregates for concrete can be estimated at 25.9 billion to 29.6 billion tonnes a year for 2012 alone. This production represents enough concrete to build a wall 27 metres high by 27 metres wide around the equator.

This sand and gravel are mined world-wide and account for the largest volume of solid material extracted globally and the highest volume of raw material used on earth after water (about 70-80% of the 50 billion tons material mined/year). Formed by erosive processes over thousands of years, they are now being extracted at a rate far greater than their renewal.

Despite our increasing dependence on the colossal quantities of sand and gravel being used and the significant impact that their extraction has on the environment, the absence of global data on aggregates mining makes environmental assessment very difficult and this issue has been mostly ignored by policy makers and remains largely unknown by the general public.

Cement demand by China has increased exponentially by 430% in 20 years, while use in the rest of the world increased by 60%.
The inland resources of sand from rivers and lakes are not sufficient to meet the ever increasing demand.
River and marine aggregates are now the main sources for building and land reclamation.
The sand that is found in most deserts is paradoxically unsuitable for concrete and land reclaiming, as the wind erosion process forms round grains that do not bind well.
On the other hand, marine aggregate needs to be thoroughly washed to remove salt. If the sodium is not removed from marine aggregate, a structure built with it might collapse after few decades due to corrosion of its metal structures.

Negative effects on the environment are unequivocal and are occurring around the world.
The volume being extracted is having a major impact on rivers, deltas and coastal and marine ecosystems results in loss of land through river or coastal erosion, lowering of the water table and decreases in the amount of sediment supply.


Extraction has an impact on biodiversity, water turbidity, water table levels and landscape and on climate through carbon dioxide emissions from transportation.
There are also socio-economic, cultural and even political consequences.
Mining of aggregates in rivers can change the riverbed, increase flood frequency and intensity. The problem is now so serious that the existence of river ecosystems is threatened in a number of locations and damage is more severe in small river catchments. The same applies to threats to benthic [Bottom dwelling; living on or under the sediments or other substrate/ in an aquatic system] ecosystems from marine extraction.
In some extreme cases, the mining of marine aggregates has changed international boundaries, such as through the disappearance of sand islands in Indonesia.

*
The city of Dubai in the United Arab Emirates is one that has put significant pressure on marine aggregates.
The Palm Jumeirah, an artificial set of sand islands required 385 million tonnes of sand and 10 million cubic metres of rock. As its own marine sand resources were exhausted, Dubai imported sand from Australia.

A second Palm project and then the World islands project, a set of 300 artificial islands representing a map of the world, required 450 million more tonnes of sand. Eventually, only a very small number of these islands currently host infrastructures.

upd 2016: new projects
*
Having imported a reported 517 million tonnes of sand in the last 20 years, Singapore is by far the largest importer of sand in the world. Sand is imported mostly from Indonesia, but also from the other neighbouring countries of Malaysia, Thailand and Cambodia.
Export of sand to Singapore was reported to be responsible for the disappearance of some 24 Indonesian sand islands. Statistics do not include illegal imports and highlight the need for better monitoring. There is also an alleged illegal sand trade. As the price of sand increases, so does the traffic of sand.
- source

*
What can be done to reduce the problems?

Several options are possible, in combination:

Reducing the consumption of sand: this can be done for instance by optimizing existing infrastructure, by recycling concrete rubble, or the use of alternative construction materials like wood.

Setting taxes on sand and gravel extraction to create incentive for economically viable alternatives.

• Reducing the negative impact of extraction: this can be done by modulating the rate of extraction to the rate of renewal of the resource, and by determining the acceptable limit of extraction.

Absence of global data on aggregates mining makes environmental assessment very difficult and has contributed to the lack of awareness about this issue. As a consequence, a large discrepancy exists between the magnitude of the problem and public awareness of it.

Sand trading is a lucrative business, and there is evidence of illegal trading such as the case of the influential mafias in India, and in Morocco, half of the sand – 10 million cubic metres a year – comes from illegal coastal sand mining.
The lack of proper scientific methodology for river sand mining has led to indiscriminate sand mining while weak governance and corruption have led to widespread illegal mining. The lack of adequate information is limiting regulation of extraction in many developing countries. Access to data is difficult, and data are not standardised.

Extracts; source; source

***
Given the weight of sand and gravel (“aggregates”) in the material flows of many economies, it is not surprising that there are many conflicts on the extraction of such “innocent” materials. The conflicts are so widespread that in India they have given rise to a new term in the vocabulary of environmental injustices: “sand mafias”.

[In India] These sand mafias control large parts of the building industry through bribery and also does not hesitate to apply more brutal methods such as murdering activists; illegal business ties extend to the highest levels of police and government. Illegal sand mining activities are particularly threatening water supply of local communities since river sand is a natural aquifer and its depletion also affects recharging of groundwater.

The depletion of sand sources also leads to bizarre scenes in other parts of the world: in Morocco groups, which are called “sand mafia” there as well, turn up at beaches with hundreds of people and take away entire beaches – the sand is then used to build huge hotel complexes for tourists, which actually come to Morocco to visit these very same beaches.

[…] Dubai used up all its suitable marine sand supplies for an artificial set of sand islands and, after these were exhausted, now has to import sand from Australia for continuing its building madness.

In some extreme cases, the mining of marine aggregates has even changed international boundaries, such as through the disappearance of entire islands in Indonesiasince 2005 at least 24 small islands have disappeared as a result of erosion caused by illegal sand mining. Most of this sand is going to Singapore, which has expanded its surface area by 22% since the 1960s.
In response to this potentially heavy environmental toll many neighboring countries (Indonesia, Malaysia and Vietnam) have now banned exports of sand to Singapore, but this has only shifted the problem to countries such as Cambodia.

The conflicts caused by sand mining were for the first time brought to the attention of the general public through the documentary Sand Wars. Among many other outreach victories, the documentary inspired the United Nations Environment Programme (UNEP) to publish a Global Environmental Alert in March 2014 titled “Sand, rarer than one thinks”. In it, the authors state that
“Formed by erosive processes over thousands of years, they [sand and gravel] are now being extracted at a rate far greater than their renewal”.

source (2014)

***
The United Arab Emirates imported $456m worth of sand, stone and gravel in 2014, according to the UN. Despite being in the heart of the desert, imported sand built Dubai. Wind-formed desert sand is too smooth for construction.

source

***
Sand Wars (2013)


***
The Deadly Global War for Sand (2015); extracts

OUR CIVILIZATION IS literally built on sand. People have used it for construction since at least the time of the ancient Egyptians. Sand of various kinds is an essential ingredient in detergents, cosmetics, toothpaste, solar panels, silicon chips, and especially buildings; every concrete structure is basically tons of sand and gravel glued together with cement.

Apart from water and air, humble sand is the natural resource most consumed by human beings. People use more than 40 billion tons of sand and gravel every year. There’s so much demand that riverbeds and beaches around the world are being stripped bare. (Desert sand generally doesn’t work for construction; shaped by wind rather than water, desert grains are too round to bind together well.) And the amount of sand being mined is increasing exponentially.

Though the supply might seem endless, sand is a finite resource like any other. The worldwide construction boom of recent years—all those mushrooming megacities, from Lagos to Beijing—is devouring unprecedented quantities; extracting it is a $70 billion industry. In Dubai enormous land-reclamation projects and breakneck skyscraper-building have exhausted all the nearby sources. Exporters in Australia are literally selling sand to Arabs.

As land quarries and riverbeds become tapped out, sand miners are turning to the seas, where thousands of ships now vacuum up huge amounts of the stuff from the ocean floor. As you might expect, all this often wreaks havoc on rivers, deltas, and marine ecosystems. Sand mines in the US are blamed for beach erosion, water and air pollution, and other ills, from the California coast to Wisconsin’s lakes. India’s Supreme Court recently warned that riparian sand mining is undermining bridges and disrupting ecosystems all over the country, slaughtering fish and birds. But regulations are scant and the will to enforce them even more so, especially in the developing world.

Sand mining has erased at least two dozen Indonesian islands since 2005. The stuff of those islands mostly ended up in Singapore, which needs titanic amounts to continue its program of artificially adding territory by reclaiming land from the sea. The city-state has created an extra 130 square kilometers in the past 40 years and is still adding more, making it by far the world’s largest sand importer. The collateral environmental damage has been so extreme that Indonesia, Malaysia, and Vietnam have all restricted or banned exports of sand to Singapore.

All of that has spawned a worldwide boom in illegal sand mining.

Today criminal gangs in at least a dozen countries, from Jamaica to Nigeria, dredge up tons of the stuff every year to sell on the black market. Half the sand used for construction in Morocco is estimated to be mined illegally; whole stretches of beach there are disappearing. One of Israel’s most notorious gangsters, a man allegedly involved in a spate of recent car bombings, got his start stealing sand from public beaches. Dozens of Malaysian officials were charged in 2010 with accepting bribes and sexual favors in exchange for allowing illegally mined sand to be smuggled into Singapore.

But nowhere is the struggle for sand more ferocious than in India. Battles among and against “sand mafias” there have reportedly killed hundreds of people in recent years—including police officers, government officials, and ordinary people.

THE BROAD, MURKY Thane Creek, just outside Mumbai, is swarmed with small wooden boats on a recent February morning. Hundreds of them are anchored together, hull to hull, in a ragged line stretching at least half a mile.
Each boat carries a crew of six to 10 men. One or two of them dive down to the river bottom, fill a metal bucket with sand, and return to the surface, water streaming from their black hair and mustaches. Then two others, standing barefoot on planks jutting from the boat, haul up the bucket with ropes. Their lean, muscular physiques would be the envy of any hipster gym rat if they weren’t so hard-earned.
Pralhad Mhatre, 41, does about 200 dives a day, he says. He’s worked the job for 16 years. It pays nearly twice what the pullers get, but it’s still not much—about $16 a day. He wants his son and three daughters to go into some other profession, not least because he thinks the river’s sand will soon be mined out. “When I started, we only had to go down 20 feet,” he says. “Now it’s 40. We can only dive 50 feet. If it gets much lower, we’ll be out of a job.”

Meanwhile, India is fitfully taking steps to get sand mining under control. The National Green Tribunal, a sort of federal court for environmental matters, has opened its doors to any citizen to file a complaint about illegal sand mining. In some places villagers have blocked roads to stop sand trucks, and pretty much every day some local or state official declares their determination to combat sand mining. Sometimes they even impound trucks, levy fines, or make arrests.

But India is a vast country of more than 1 billion people. It hides hundreds, most likely thousands, of illegal sand mining operations. Corruption and violence will stymie many of even the best-intentioned attempts to crack down. At root, it’s an issue of supply and demand. The supply of sand that can be mined sustainably is finite. But the demand for it is not.

Every day the world’s population is growing. More and more people in India—and everywhere else—want decent housing to live in, offices and factories to work in, malls to shop in, and roads to connect it all. Economic development as it has historically been understood requires concrete and glass. It requires sand.

“The fundamental problem is the massive use of cement-based construction,” says Ritwick Dutta, a leading Indian environmental lawyer. “That’s why the sand mafia has become so huge. Sand is everywhere.”

*

* * *
UPD Feb. 2017:

In Kenya, as in most of the developing world, cities are growing at a frenzied pace. Nairobi’s population has increased tenfold since the country became independent in 1963, and is now fast approaching 4 million. The number of urban dwellers in the world has shot from fewer than 1 billion in 1950 to almost 4 billion today, and the UN predicts another 2.5 billion will join them in the next three decades. That’s the equivalent of adding eight New York Cities every year.

Creating buildings to house all the people and the roads to knit them together requires prodigious quantities of sand. Worldwide, more than 48bn tonnes of “aggregate” – the industry term for sand and gravel, which tend to be found together – are used for construction every year. That number is double what is was in 2004. It’s an industry worth hundreds of billions of dollars annually.

In India, “sand mafias” have injured hundreds and killed dozens of people in recent years. The victims include an 81-year-old teacher and a 22-year-old activist who were separately hacked to death, a journalist who was burned to death, and at least three police officers who were run over by sand trucks.

“The people harvesting the sand don’t care about the environmental consequences. All they want is the sand. Definitely the conflict will continue.”

Extracts; full text

Monday, September 19, 2016

Грозящая миру песчаная катастрофа/ Sand Wars

***
За последнее десятилетие песочная мафия уничтожила на Земле больше суши, чем глобальное потепление. По данным ООН, мировая промышленность ежегодно потребляет около 40 миллиардов тонн песка. Это вес шести с половиной тысяч пирамид Хеопса. Причем, не весь этот песок добывается легально. Дельцов, орудующих на черном рынке песка, называют песочной мафией.
***
Песок используется в производстве стекла, косметики, бытовой химии, солнечных панелей и кремниевых микросхем. Однако по объемам использования песка ни одна индустрия не в состоянии соперничать со строительством.
Запасы песка стремительно сокращаются из-за строительного бума в богатых арабских странах, Китае, Сингапуре и других регионах. Дефицит привел к тому, что песок начали незаконно.

Природный песок – это рыхлая смесь зерен, которые образовались в результате разрушения горных пород. Песчинки переносятся ветром и водой. В год человечество использует около 40 миллиардов тонн песка и гравия. Для строительства лучше всего подходит песок, необработанный водой и ветром. Речной и морской песок в некоторых случаях тоже подходят. Непригоден лишь песок из пустынь (песчинки из пустыни круглые, они плохо цепляются друг за друга).

Песок такой же ограниченный ресурс, как нефть и газ. В последние годы запасы песка в некоторых регионах сильно истощились в связи с резким ростом объемов строительства. Одним из самых ярких примеров является Дубай.
[«Пальмы», архипелаг искусственных островов и множество прочих проектов привели к тому, что песок в Дубай импортируют из Австралии. Австралийский песок использовался и для строительства Бурж-Халифы. Песок пустынь столько раз пересыпался ветром, что отдельные песчинки обкатались и стали почти шариками. Для бетона такой наполнитель не годится, между округлыми песчинками сцепление будет слишком слабым...]

Там, где есть песок, добыча идет ускоренными темпами. Когда запасы в карьерах и на берегах рек истощаются, в ход идет морской песок (который перед использованием обрабатывают, вымывая соль). Все это крайне негативно влияет на экосистему.

В Индии активные продажи песка за рубеж вынуждают власти периодически ограничивать экспорт. Так же поступают в Индонезии, Малайзии, Вьетнаме. Верховный суд Индии недавно предупредил, что нынешние темпы добычи песка на берегах рек создает угрозу обрушения мостов. Деятельность промышленников приводит также к гибели животных из-за нарушения экосистемы.

Любые ограничения создают «серый» рынок. Так произошло и в случае с песком. Сейчас более чем в десяти странах орудуют криминальные группировки, которые занимаются незаконной добычей и продажей песка.

География «песочного» криминала довольно обширная, однако нигде мафия не сильна так, как в Индии. За последние годы в этой стране из-за песка были убиты сотни человек, в том числе полицейские, чиновники и активисты. Все они пытались разоблачить мафию или хотя бы остановить незаконную добычу.

Власти приезжают с проверками, констатируют нарушения и уезжают. По сведениям местных активистов, полиция получает от мафии взятки и предупреждает о проверках. В отношении подозреваемых в незаконной добыче песка подано множество исков, однако истцы сомневаются в неизбежности справедливого возмездия. Добыча песка – это индустрия с оборотом в 70 миллиардов долларов.

В развитых странах начали использовать заменитель песка – раздробленный на мелкие части строительный мусор. Бетон «перемалывают» в песок в несколько этапов специальными машинами.
Вторичная переработка бетона – процесс недешевый. В бедных странах, таких как Индия, компаниям гораздо проще заплатить за незаконно добытый песок.

отрывки; источник

***
Сахара без песка
Апрель 2014

Учёные предупреждают об очередной экологической проблеме: уже в недалёком будущем человечество начнёт испытывать недостаток самого обыкновенного песка, который используется в строительстве и многих промышленных отраслях.

Старый советский анекдот ехидно высмеивал социалистический способ хозяйствования, постоянно генерирующий товарный дефицит: дескать, если советских экономистов отправить в Сахару, там сразу начнутся перебои с песком. Однако похоже, что человечество столкнётся с этой проблемой и при вполне капиталистическом способе хозяйствования. В этом уверена группа специалистов, высказавших свою научную гипотезу в документальном фильме «Песок – новая экологическая бомба с часовым механизмом» («Sand – Die neue Umweltzeitbombe»).
[Sand Wars (2013) - An Investigation Documentary by Award-Winning Director Denis Delestrac]

Лента показывает, насколько мы сейчас зависимы от этого материала и какой катастрофой может обернуться глобальная хищническая эксплуатация природных ресурсов.
«Я бы назвал песок одним из неизвестных героев нашего времени, – говорит в документальном фильме учёный-геолог Михаэль Велланд (Michael Welland). – В обыденной жизни мы просто не способны осознать, насколько он вездесущ».

Детская песочница и пляж – лишь самые заметные нашему глазу способы применения этого невероятно распространённого в мире сыпучего материала. На определённом этапе своего развития человек стал применять песок для выработки стекла. В том или ином виде главная его составляющая – кремний – используется для производства зубной пасты, бумаги, косметики, моющих и чистящих средств, лака для волос, мобильных телефонов и многих других промышленных изделий. Песок активно применяется на транспорте – и не только при строительстве дорог, но и в производстве автомобилей, локомотивов и самолётов.

Кварцевый песок – это почти чистый диоксид кремния, который используется для изготовления сварочных материалов, входит в состав любого вина и многих продуктов питания. Академик В. И. Вернадский утверждал, что после кислорода кремний является самым распространённым элементом на земле и называл его элементом жизни, отмечая, что никакой организм не может существовать без него.
«В состав песка входит ещё несколько важных элементов – торий, титан и даже уран, – отмечает британский эксперт по вопросам экологии Киран Перейра (Kiran Pereira). – Без высококачественного песка невозможно представить себе производство интегральных схем и микрочипов для изготовления компьютеров и точных электронных приборов. Это уже как воздух, которым дышим: мы совсем не думаем о нём, когда он есть, но без него мы не смогли бы жить».

Однако глобальное и повсеместное использование материала в гигантских масштабах имеет свою цену. Строительный бетон лишь примерно на треть состоит из цемента, а на две трети – из песка. В конечном счёте при возведении стандартного дома на одну семью его расходуется до 200 тонн. Что уж говорить о многоквартирных сооружениях и высотных архитектурных монстрах? Казалось бы, никаких проблем не должно быть – настоящее море песка в Сахаре и других пустынях. Но эти гигантские «месторождения», как правило, довольно далеки от объектов строительства. К тому же пустыни в решении этой проблемы вряд ли будут помощниками. Оказывается, зёрна пустынного песка слишком гладкие и для производства бетона не годятся, так как не могут обеспечить нужной степени взаимного сцепления. По этой же причине, кстати, предпочитают речной песок мастера, создающие из него скульптуры на прибрежных курортах.

Так что строительные концерны обычно добывают материал в руслах рек или в карьерах. Но поскольку этот источник не безграничен, бизнес всё чаще обращает своё внимание на морской песок, что авторы фильма во главе с французским режиссёром Дени Делестраком (Denis Delestrac) склонны расценивать как экологическую бомбу замедленного действия.

Документальная лента приводит массу примеров нелегальной и хищнической эксплуатации морского берега в различных странах. Рассказывается, например, о массовом уничтожении пляжей в Марокко, о том, что в Индонезии исчезают с карты песчаные острова. В Дубай, где собственные ресурсы давно исчерпаны, ввозят песок из Австралии. Сингапур, не обращая внимание на запреты, по-прежнему в больших количествах импортирует его из соседних стран. [Экспорт песка в Сингапур привел к исчезновению 24 островов Индонезии. - см. статьюВо Флориде исчезающие пляжи пытаются намывать, но песок практически полностью возвращается в море.
Во Франции население борется против концернов, которые скупают прибрежные участки в охраняемых зонах, чтобы потом без помех добывать там строительный материал.
Учёные, принявшие участие в съёмках фильма, призывают задуматься о сложившейся ситуации и предотвратить грозящую миру песчаную катастрофу.

источник

***
Война за ресурсы: как люди гибнут за песок
Март 2015

В это сложно поверить, но в XXI веке песок превратился в один из самых желанных ресурсов.
Наша цивилизация построена на нем в буквальном смысле – он есть всюду, где есть бетон и стекло, и в разных видах используется в производстве чистящих средств, в косметике, солнечных батареях, кремниевых компьютерных чипах.
После воздуха и воды это самый используемый нами ресурс: согласно данным ООН, человечество ежегодно потребляет более 40 млрд тонн песка, и эта цифра растет. Однако в отличие от воздуха и воды количество песка ограничено, и некоторые страны уже исчерпали свои запасы: материал для насыпных островов Дубая, например, приходится покупать у Австралии.
Растущий спрос превращает добычу песка в настоящую войну, в которой гибнут люди. О битве за песок в своей статье, опубликованной в Wired, рассказывает журналист Винс Бейзер. [The Deadly Global War for Sand (2015)]

Неумолимая потребность человечества в песке – серьезная экологическая проблема. Добыча вредит речным и морским экосистемам, приводит к гибели рыбы и птиц, вызывает загрязнение вод и эрозию почв. Кроме того, вывоз песка угрожает устойчивости различных конструкций – в частности, мостов. За последние 10 лет добыча песка стерла с лица земли больше двух десятков островов в Индонезии – материал, составлявший их, пошел на расширение территории Сингапура. Из-за огромного ущерба, наносимого вывозом песка, Индонезия, Малайзия и Вьетнам запретили его экспорт в Сингапур.
Теперь Сингапур закупает песок в других странах, например, Камбодже.

Подобные запреты только подхлестнули незаконную добычу песка. По данным Бейзера, подпольные банды, промышляющие продажей этого товара на черном рынке, действуют в десятках стран от Ямайки до Нигерии.

«Половина песка, используемого на стройках Марокко, предположительно добыта незаконно; пляжи исчезают целиком. <…> В 2010 году десятки чиновников в Малайзии были обвинены в получении взяток и сексуальных услуг в обмен на разрешение экспортировать нелегально добытый песок в Сингапур», – говорится в статье.

Но нигде битвы «песчаных мафий» не идут так ожесточенно, как в Индии, пишет журналист. Согласно оценкам, за последние годы – параллельно с бурным развитием Дели, строительством новых шоссе, домов, моллов, стадионов – в ней погибли сотни людей, включая чиновников, полицейских и простых людей. Те, кто живет на землях, богатых песком, жалуются, что ничего не могут поделать, а чиновники признаются: «Мы устраиваем рейды против незаконной добычи, но это очень сложно – в нас стреляют». Иногда полицейские в буквальном смысле смотрят в другую сторону, пока мимо них проезжают грузовики с незаконно добытым песком.

Достают песок и на реках – иногда с помощью помп, иногда вручную: ныряльщики каждый день опускаются на дно и поднимают оттуда по ведру песка за один раз. 41-летний Пралхад Мхатре ныряет по двести раз в день. Он занимается этим уже 16 лет и получает порядка $16 в сутки. Он и его коллеги опустили речное дно более чем на 6 метров.

«Когда я начинал, нырять приходилось всего на 20 футов (6,1 метра). Сейчас там 40 футов. Мы можем нырять только на 50 футов; когда дно станет еще ниже, мы останемся без работы», – говорит он.

Можно ли остановить незаконную добычу и войну песчаных гангстеров? Кое-как Индия пытается это сделать: чиновники регулярно объявляют о решимости бороться с этими явлениями, суд по вопросам окружающей среды поощряет граждан писать жалобы, а иногда даже происходят аресты нескольких человек и конфискация грузовиков с песком.

Но Индия – большая страна, которая затевает новые большие стройки. Аналогичный процесс идет по всему миру, и если количество песка на Земле ограничено, то спрос на него бесконечен: люди хотят жить в новых домах и ходить в магазины, а компании хотят строить новые офисы и заводы. А значит, пока на стройках используется цемент, люди продолжат гибнуть за песок.

источник

Saturday, September 17, 2016

хороший и плохой перевод/ good VS bad translation

Какие ошибки чаще всего встречаются у российских переводчиков?
Такие же, как у всех: можно не увидеть скрытую цитату, не заметить аллюзию, просто не понять фразу; такое может случиться с любым переводчиком (и поэтому так важен хороший редактор, который внимательно читает и перевод, и оригинал).
А вот у советских переводчиков всегда был повышенный риск что-либо не понять, поскольку переводчики жили за железным занавесом и зачастую не очень хорошо представляли себе зарубежные реалии. В одном из переводов из шотландского писателя Арчибальда Кронина, например, герои льют в мартини оливковое масло (на самом деле, конечно, там была просто оливка).
В советское время выходило несравнимо меньше переводных книг. Редакторы внимательно следили за тем, чтобы любой перевод отличался хорошим, литературным русским языком.
А вот с верностью оригиналу все было гораздо сложнее. И не только из-за случайных ошибок, но и из-за цензуры: некоторые произведения перекраивались очень сильно, и мы до сих пор читаем их в таком виде (например, «По ком звонит колокол» Эрнеста Хемингуэя).

В России на качество перевода обращают мало внимания, часто о книге рассуждают так, словно по-русски она возникла сама собой. (Из этого правила есть исключения: например, переводчиков обычно упоминают Галина Юзефович и Анна Наринская; глубоким и точным критиком перевода был Григорий Дашевский.) Иногда очень хороший текст оказывается очень плохо переведен (такие ситуации иногда исправляют и переводят книги заново, а иногда нет). Порой оценить перевод без оригинала просто невозможно: текст вроде бы красивый и гладкий, а на самом деле перевод неточен.
Знать имена хороших переводчиков полезно, но недостаточно: дебютный перевод тоже может оказаться прекрасным. Пожалуй, репутация издательства остается единственным критерием: например, «Corpus», «НЛО», журнал «Иностранная литература» стараются не допускать халтуры в переводе художественной прозы.

источник

Thursday, September 15, 2016

Булгаков и Маяковский/ Bulgakov vs Mayakovsky

Маяковский был мнителен, чистоплотен и брезглив до болезненности. Боялся любой царапины, грязи. Никогда не пил из чужого стакана, ручку двери старался открывать платком, десятки раз в день мыл руки и всегда держал для этой цели одеколон. Такая болезненная брезгливость отчасти объясняется тем, что отец Маяковского умер от заражения крови, уколовшись булавкой.

«К началу весны я совершенно расхворался: начались бессонницы, слабость и, наконец, самое паскудное, что я когда-либо испытывал в жизни, страх одиночества, то есть, точнее говоря, боязнь оставаться одному. Такая гадость, что я предпочел бы, чтобы мне отрезали ногу!». К этим состояниям добавлялась и агорафобия — страх открытых пространств — вплоть до того, что он не мог один выходить на улицу. Тревожные состояния, возникшие у Булгакова в первой половине 1930-х в связи с запретами на публикации и постановки, удалось победить благодаря сеансам гипноза.
Маяковский тоже не любил оставаться один, но подолгу гулял по городу в одиночестве и сочинял стихи: «Я хожу по улицам и собираю всякую словесную дрянь, авось через семь лет пригодится! Эту работу по заготовке сырья надо проделывать постоянно, по принципу восьмичасового рабочего дня, а не в минуты отдыха».

После бурного выяснения отношений с мужем своей возлюбленной, где в духе немых мелодрам 1910-х годов участвовал даже револьвер, Булгаков записал на обложке собственной книги: «Справка. Крепостное право было уничтожено в <...> году. Москва <…>».
Так в 1931-м году происходило объяснение Михаила Булгакова и Евгения Шиловского, на тот момент мужа Елены Сергеевны Шиловской, ставшей впоследствии прототипом Маргариты в главном романе писателя.
У Маяковского не было конфликтов с ревнивыми мужьями, хотя он и любил общество красивых женщин. В то же время он был деликатен, оберегал репутацию женщин; все встречавшиеся с Маяковским говорили о его честном, благородном, рыцарском отношении.

Маяковский всегда носил с собой кастет — вообще очень любил оружие. Кроме кастета у поэта в разное время были баярд, подаренный ему рабочими Чикаго, браунинг и маузер.

Булгаков несколько раз в 1930-е годы обращался напрямую к Сталину. Часть писем так и не была отправлена.
Маяковский обращался и к Ленину, и к Сталину только в своих стихах. Прямое обращение к правительству он сделал только в предсмертном письме.

Из спиртных напитков Маяковский предпочитал шампанское «Абрау-Дюрсо» и грузинские вина.
Булгаков любил водку с рижским бальзамом, который называл «пиконом».

Родительный и винительный падежи Маяковский, будучи в хорошем настроении, часто образовывал так: кошков, собаков, деньгов, глупостев. Нередко отбрасывал традиционную орфографическую форму слова и пытался зафиксировать его приблизительно так, как оно произносится. Любил играть и жонглировать словами, придумывая совершенно новые сочетания.

Маяковский «Одевался безупречно (всегда в свежей сорочке), элегантно, но солидно и без фатовства. Костюм сидел на нем хорошо пригнано, но свободно, не стесняя движений».  Он любил добротные вещи и с 1920-х годов многое привозил из-за границы. Современники отмечали его безупречное чувство стиля.
Несмотря на привычный [фото]образ Булгакова — накрахмаленные воротнички, монокль, — о нем сохранились и совсем другие воспоминания; о его невероятно заношенной бесформенной шубе — «дахане» и не вполне свежих халатах.

В 1906 году семья Маяковских снимала квартиру в районе Малой Бронной — на углу Спиридоньевского и Козихинского переулков. К этому времени относится и воспоминание Маяковского под заголовком «Приятное»: «Послан за керосином. 5 рублей. В колониальной дали сдачи 14 рублей 50 копеек <…> Купил и съел четыре цукатных хлеба. На остальные гонял в лодке по Патриаршим прудам».
Булгаков тоже жил неподалеку от Патриарших в первой половине 1920-х, но на лодке там не катался, так как в советские времена такой возможности там уже не было.

В Киев пришла мода на футбол, и гимназист Булгаков стал одним из первых «проводников» этого нового вида спорта.
Маяковский футбольным болельщиком не был, предпочитал бега. Но существует легенда о четверостишии, которое поэт посвятил предтече «Спартака», футбольной команде «Красная Пресня»: «В России нету, / хоть ты тресни, / команды лучше / “Красной Пресни”!»

«Электрическая лекция» и «Рассказ рабкора про лишних людей». Это фельетоны Булгакова начала 1920-х годов, времен работы в «Гудке» и «Накануне».

Булгаков любил детей, особенно мальчишек, играл с ними, рассказывал небылицы — за ним ходили толпами, разинув рты. Малоизвестный факт его биографии вспоминала сестра Надежда. Своих детей у Булгакова не было, но в 1930-е годы с ним жил сын Елены Булгаковой от предыдущего брака, пятилетний Сережа Шиловский, обращавшийся с Булгаковым запанибрата и звавший его «синеглазый».
Маяковский с детьми всегда был предельно серьезен и стихами разговаривал с ними на злободневные темы, за что часто подвергался критике.

В качестве корреспондента Булгаков был отправлен на Всесоюзную сельскохозяйственную и кустарную выставку, где неожиданно для редакции выступил в роли ресторанного критика. Потом бухгалтер газеты получил счет на производственные расходы за неделю — шаурма, хурпа, люля-кебаб, фрукты, вина, — причем на два лица. «Без дамы я по ресторанам не хожу», — объяснил автор. В 1923 году он жил с женой в коммуналке на Садовой и голодал.

источник

Saturday, September 10, 2016

«Что за чудная страна!»/ Tchaikovsky, The Nobel brothers - about Georgia

В Грузии П. И. Чайковский (1840-1893) побывал пять раз, проведя здесь в общей сложности пять месяцев.

Впервые композитор отправился в Тбилиси в 1886 году через Владикавказ по Военно-Грузинской дороге. В письмах к брату Модесту Чайковскому и Надежде фон Мекк он делится впечатлениями:
«Дорога до того удивительно, величественно, поразительно красива, что о сне я даже весь день не думал… Незадолго до станции Душет вдруг открывается вид на даль, столь изумительно чудный, что хочется плакать от восторга.
Так называемая Военно-Грузинская дорога, о которой так много приходилось читать и слышать, превзошла всякие мои ожидания. Знаменитое Дарьяльское ущелье, подъем в горы, в сферу снегов, спуск в долину Арагвы, — все это изумительно хорошо, и при том до того разнообразны красоты этого пути».

«В 1885 году в Тифлис переехал на службу брат П.И. Чайковского Анатолий Ильич, который состоял у нас членом дирекции Музыкального общества и с которым я очень подружился, — пишет в своих воспоминаниях композитор, дирижер и педагог Михаил Ипполитов-Иванов. — Обоюдными усилиями мы уговорили Петра Ильича приехать в Тифлис, соблазняя красотами Кавказа и прелестью южной природы, что его особенно привлекало, и вот в апреле 1886 года он прибыл в Тифлис».

Еще до приезда Петра Ильича в Тбилиси его хорошо знали, главным образом как оперного композитора. В Тбилисском театре шли с большим успехом несколько опер: «Мазепа», «Евгений Онегин», «Орлеанская дева», «Чародейка».

Михаил Ипполитов-Иванов описывает прошедшие на берегах Куры торжества в честь композитора, в то время еще не обладавшего всенародной известностью:
«В тот год весна была чудесная, цветов было невероятное количество, в особенности любимых Петром Ильичом ландышей. Театр, где состоялось его чествование, был убран зеленью и цветами, ложа, в которой помещался с семьей дорогой гость, вся утопала в ландышах, их мы выписали из Кутаиса целый вагон... Чайковский был как бы гостем всего Тифлиса».

Таким запомнился торжественный вечер Чайковскому: «В здешнем театре (в Тифлисе) было устроено в мою честь большое торжество. Сначала к разукрашенной цветами ложе моей подходили с речами, венками и драгоценным серебряным подарком депутаты от Музыкального общества, театра, публики и т.д. Потом состоялся концерт из моих сочинений с бесчисленными вызовами и овациями. После того был ужин по подписке. Все это страшно меня утомило, но воспоминания об этом торжестве, подобного которому я еще никогда и нигде не удостаивался, будет мне на всю жизнь приятно».

Второй раз Чайковский прибыл в Грузию через год с небольшим. 10 дней провел в Тбилиси, а затем на 25 дней уединился в Боржоми. «Дорога до Боржома очень удобна и живописна, — писал Чайковский. — Парки великолепные. Я… уже навсегда влюбился в Боржом… Кроме удивительных красот природы здесь имеются и минеральные источники, из коих один совершенно подобен воде Виши, а так как я давно собирался попить воды, то и решил здесь выдержать курс лечения».

В 1888 году после долгого путешествия по Европе композитор вновь направился в Тбилиси через Военно-Грузинскую дорогу. «Трудно выразить, до чего я душой стремлюсь в Тифлис, — писал Чайковский Михаилу Ипполитову-Иванову. — Даже мне самому странно, на чем основана моя совершенно исключительная симпатия к этому городу».

В 1889 году Чайковский попадает в Тбилиси уже из Лондона, через Батуми. Во время этой поездки он был потрясен живописностью долины в пойме реки Риони. В письме к Надежде фон Мекк он писал: «Что за чудная страна этот Кавказ! Нельзя описать, например, до чего роскошна, красива, богата растительностью Рионская долина, по которой идет железная дорога сюда до Батума. Представьте себе, дорогая моя, широкую долину, окаймленную с двух сторон причудливой формы горами и скалами, на которых растут рододендроны и другие весенние цветы, а в самой долине деревья с яркой, свежей зеленью листьев и, наконец, многоводный, шумный, извилистый Рион. Уверяю Вас, что ради одного этого стоит посетить Кавказ.
...Вообще я не ожидал, что в Тифлисе мою музыку так хорошо знают. Оперы мои здесь играются больше, чем где-либо, и особенно "Мазепа" имеет большой успех. Все это мне очень приятно и подкупает меня в пользу Тифлиса, который и без того мне очень нравится».

Последний раз Чайковский приехал в Тбилиси осенью 1890 года, пробыв здесь пять недель.

«Я очень доволен своим пребыванием в Тифлисе, — писал Чайковский дирижеру и композитору Эдуарду Направнику. — Что за чудная страна! Будь я помоложе, я бы устроился здесь навсегда».

источник


* * *
Братья Людвиг и Роберт Нобель, шведы по происхождению, владели в Петербурге заводом, выполнявшим военные заказы. Древесину для изготовления ружейных прикладов они ввозили из-за границы. Чтобы избавиться от иностранной зависимости и с целью удешевления продукции, в 1873 году Роберт Нобель отправился на Кавказ. И там, на пустынных берегах Апшеронского полуострова, впервые в жизни увидел, как прямо из-под земли текут ручьи темной маслянистой жидкости.

Роберт Нобель сразу понял, какое богатство таит в себе этот край. Взволнованный, он поспешил на берега Невы. После долгих совещаний с братьями Людвигом и Альфредом, будущим учредителем Нобелевской премии, он в 1875 году вернулся в Баку и начал там создавать нефтяную компанию по добыче и переработке нефти, впоследствии ставшей самой крупной в Российской империи. Было основано «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель», учредителями были Людвиг, Роберт и Альфред. Совместно они приняли решение об экспорте каспийских углеводородов в Европу. Рассматривались несколько вариантов транзитных путей. Был принят выбор Людвига: перевалку нефти осуществлять по маршруту Баку – Тбилиси – Батуми.

Обосновывая свое предложение, Людвиг в письме из Баку в Петербург своим братьям Альфреду и Роберту писал:
«Из всех возможных маршрутов транспортировки нефти из Баку я рекомендую вам выбрать маршрут, проходящий через Грузию, поскольку, помимо территориальной близости между двумя этими странами, следует учитывать и то совершенно неповторимое чувство братства и преданности друг другу, которое на протяжении веков существует между азербайджанцами и грузинами. Для нас, чужеземцев, этот фактор имеет особое значение. Все остальные маршруты связаны со значительно бóльшими рисками, поскольку нигде нет столь же благоприятных условий, как в Баку и в Тбилиси. Поэтому я глубоко убежден, что нам следует выбрать именно этот маршрут».
С. М. Прокудин-Горский. Батум. Нобелевский городок с форта II.

Братья Нобель построили в Батуми нефтяной терминал, на берегу моря выросли огромные стальные резервуары. С их участием проводились строительные работы на железной дороге Баку – Тбилиси – Батуми. Построили керосинопровод протяженностью 835 км, по трассе которого было расположено 16 насосных станций.

Строительно-монтажные работы велись вручную, трубы соединяли между собой с помощью резьбовых муфт и покрывали антикоррозионной изоляцией. Вдоль трассы была сооружена телефонная связь. Все сооружения трубопровода были выполнены на высоком для того времени техническом уровне, а сам трубопровод был одним из наиболее мощных в мире.
На трассе, проходящей через реку Куру, трубопровод был подвешен к железнодорожному мосту. Еще одной особенностью прокладки являлось размещение трубопровода в 4-километровом Сурамском тоннеле. Пропускная способность трубопровода составляла 900 тысяч тонн углеводородов в год.

На въезде в Батуми братья Нобель владели домом и земельным участком. Дом этот сохранился и поныне, в 2007 году по решению президента Грузии Михаила Саакашвили здесь был открыт музей братьев Нобель. Экспонаты музея рассказывают о деятельности братьев Нобель, связанной с развитием технологий в Батуми, с его становлением как портового города.

источник

Wednesday, September 07, 2016

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...