Friday, May 27, 2016

Как дать картине центр тоски?/ Painter Pavel Fedotov, part 5

Виктор Шкловский - «Повесть о художнике Федотове», отрывки из книги,
продолжение (см. часть 1, часть 2, часть 3, часть 4)

А. Бейдеман. Портрет Павла Федотова

Преодолевший столько трудностей на пути к искусству, Федотов сравнивал талант с блеском алмаза:
«Алмаз бесцветен — как хрусталь, как вода, как воздух — да искры есть. [...] Я знаю, что человек без занятий в душе своей — враг каждому трудящемуся человеку!». (источник)

* * *
Павел Федотов. Офицер и денщик. 1850-1851
Вспомнил: деревня. Грязь за окном. Темно. Дом отрезан. Гитара. Офицер. Мало света. В глубине денщик стоит и курит. Ночь. Поют петухи. Подробностей как можно меньше.
Надо, чтоб было понятно, каково этому офицеру, хотя, может быть, он и глупый. Утром пьет ячменный кофе, играет на гитаре.
Что он делает с тоски?
Свеча осветит самовар краем, гитара отразит свет, рубашка офицера освещена. В глубине денщик черноволосый. На первом плане стул твердого рисунка. Написать его, не отходя.
Как передать, что времени слишком много? Как дать картине центр тоски?

Павел Федотов. Анкор, еще анкор! 1851-1852
На мольберте стоял набросок: ночь, маленькая комната, на улице, вероятно, мороз, а тут лампа с красным абажуром, красная скатерть еще более окрашивает свет. Офицер лежит на диване, закинув босую ногу; внизу красный свет переходит почти в черноту, и там видно, как белый пудель, вытянувшись, прыгает через палку.

«Посмотри, — сказал он (Федотов) мне, указывая на картину, — знаешь ли ты, кто мне открыл секрет этой краски? Карл П. Брюллов — я видел его во сне… и он мне рассказал, какую краску надобно употребить для подобного освещения».
- П. С. Лебедев

[Предельный лаконизм рисуночной техники, нарушение привычной логики построения пространства по законам прямой перспективы, фрагментарность фигур в этюдах к картине «Игроки» (1852, Киевский национальный музей русского искусства), даже синий цвет бумаги создают потрясающий психологический эффект, внушая почти ирреальное чувство тревоги и опасности.
Павел Федотов. Эскиз-вариант композиции. «Игроки»

Павел Федотов. «Игроки». Холст, масло. 1852 

Не поддается однозначному толкованию и полотно «Анкор, еще анкор!» (1851-1852). Его живописная экспрессия, горячечный колорит оказываются важнее нехитрой сюжетной завязки — офицер от скуки деревенского постоя заставляет пуделя прыгать туда-сюда через длинный чубук.
Павел Федотов. Анкор, еще анкор! 1851-1852. Фрагмент
Залитое красноватым светом, теряющее свои очертания пространство деревенской избы, тающие в сумраке бесформенные фигуры и предметы порождают в душе смутное беспокойство, заставляя задуматься не столько о судьбе героя картины, сколько о жизни и судьбе ее автора. - источник]

* * *
«Уложим же воображение и мысли в котомку — и с Богом!». 
- Вельтман

На Кавказе шла долгая, долгая война. Нужны были солдаты. Агина забрали, как мещанина, в рекруты. Лев Жемчужников отправился разыскивать Агина и нашел его в аракчеевских казармах. Лоб Василия был уже забрит, чтобы не сбежал рекрут, чтобы узнал его каждый квартальный. Остался один способ — выкупить. Начали собирать деньги. Для того чтобы оттянуть посылку в полк, Агина по знакомству устроили, как больного меланхолическим помешательством, в шестом корпусе больницы на Выборгской стороне.
Федотов с Жемчужниковым отправились навестить больного. Шел лед, мосты были разведены.

Павел Федотов. Приход дворцового гренадера в свою бывшую роту Финляндского полка. 1849-1850

В длинных одноэтажных больничных корпусах долго искали шестую палату. В коридорах пахло капустой и казенными вещами; небо закоптелых сводов низко. Большая низкая комната заставлена плоскими койками, над койками — палки, на палках — черные доски, на досках мелом написаны фамилии больных и названия болезней. На койках сидели люди: одни чинили сапоги, другие бормотали что-то, как будто разговаривая друг с другом. В углу играли в карты и хлопали колодой проигравшегося по носу. А там, в конце коридора, выл кто-то. Агина можно было узнать только по толстой нижней губе и острому подбородку, да еще, пожалуй, он был не так бледен, как остальные больные. Взгляд у него уже здешний — бегающий, лазаретный. Федотов присел на кровать Агина.
— Ваше благородие, — сказал больной с соседней койки, — подберите ноги: под ихней кроватью черт, он вас за ноги трогает.
За окнами по двору бегали, догоняя друг друга, большие здешние крысы разных цветов. Федотов вернулся домой совсем больным. Собрали друзья деньги на покупку рекрутской квитанции...
Л. Жемчужников. Портрет Павла Федотова. 1850-е
* * *
Картины Павла Андреевича переживали перерождение и появлялись в новом виде.
Уничтожались детали, на выбор которых до этого уходили месяцы.
А. Дружинин в книге «Воспоминание о русском художнике Павле Андреевиче Федотове» рассказывал:
«Чтобы понять, до какой степени этот труд был велик, нужно вспомнить необыкновенную добросовестность Федотова и его глубокое отвращение к рисовке предметов из головы, то есть без натуры перед глазами.

Так, например, при отделке „Сватовства“ Федотову прежде всего понадобился образец комнаты, приличной сюжету картины. Под разными предлогами он входил во многие купеческие дома, придумывал, высматривал и оставался недовольным. Там хороши были стены, но аксессуары с ними не ладили; там годилась обстановка, но комната была слишком светла и велика. Один раз, проходя около какого-то русского трактира (близ Гостиного двора, если не ошибаюсь), художник приметил сквозь окна главной комнаты люстру с закопченными стеклышками, которая „так и легла сама в его картину“. Тотчас же зашел он в таверну и с неописанным удовольствием нашел то, чего искал так долго. Стены, вымазанные желто-бурою краскою, картины самой наивной отделки, потолок, изукрашенный расписными „пукетами“, пожелтевшие двери, — все это совершенно согласовалось с идеалом, столько дней носившимся в воображении Федотова».

Эскизы к картине «Игроки» (один из них вверху) написаны Федотовым на французской грубой бумаге углем, мелом и желтым мягким карандашом. Они очень живописны. Они очень трагичны.

Павел Федотов. Домашний вор (Муж-вор). 1851
Игрок, проигравшись, в спальне жены хочет похитить ее брильянты, муж и жена при свете луны встречаются у комода. Это трагическое узнавание: муж уже вор.
Годами пододвигается тема игры, подвигается она к картине.

...Император вернулся в творчество Федотова очень скоро, но это уже были наброски сумасшедшего Федотова. Николай Первый дан в профиль, плечо его с генеральским эполетом отодвинуто, лицо дано в чистый профиль. Император уже не молод, но еще красив, лоб с залысинами, он внимательно глядит вниз, рассматривая Федотова через большое увеличительное стекло. Федотов снизу смотрит на императора, испуганно по-детски открыв рот; внизу что-то вроде знамени, на котором написано: «То ли дело егеря». На том же рисунке есть брошенные карты и слова «Ва-банк».

* * *
Надо честно работать, быть готовым к честной гибели. Время сказало: лучше не любить, если имеешь совесть и верных сто рублей ассигнациями, иначе двадцать восемь рублей шестьдесят копеек серебром и пять человек на иждивении. [Старик-отец Федотова, две сестры, двое племянников].

...Как гробы, навалены гранитные камни — продолжить хотят набережную. Впереди взморье; там, где сейчас закапывают павший скот, лежат пятеро — декабристы. «А вот и я… Не принимаете? Говорите, что я не однополчанин?» Павел Андреевич стоял долго, потом сел на камни, обхватил голову руками и начал плакать. Насилу Коршунов увел его.
Федотов плакал дорогой; плакал дома, катаясь по полу. Коршунов положил на голову Павла Андреевича холодное полотенце. Федотов стих. Потом встал, спокойно приказал Коршунову оставаться дома и ушел.
Пропал из дому Федотов. Прошел слух, что он присматривал люстру для новой квартиры. Пошел потом к Бейдеману и оставил записку о величии искусства.
После него пришел Коршунов — он повсюду искал хозяина. Потом академию известили из полиции: при части содержится сумасшедший, который говорит, что он художник Федотов.
Конференц-секретарь подтвердил, что такой художник действительно существует, и что он даже академик, и нужно его отправить в сумасшедший дом.
У друзей Федотова рассказывали, что Павел Андреевич людей узнает, но просит к нему не ходить, что он собирает вокруг себя сумасшедших и учит их рисовать, говорит о терпении и об искусстве. На клочках бумаги рисует самого себя, математический знак бесконечности, игральные карты с надписью «Ва-банк!», наброски к «Руслану и Людмиле» и самого государя императора Николая Павловича сумасшедшим или мертвым, а потому бумагу и карандаш у него отобрали.

Лев Жемчужников и Александр Бейдеман в ранний, но темный осенний вечер подъехали на извозчике к больнице Николая-чудотворца. Купили яблок по дороге: их любил Федотов.
В смирительной рубахе, похожей на саван смертника, со связанными руками, с босыми ногами, бритой головой стоял перед ними тот, кого в отставке называли капитаном, а в искусстве — художником Федотовым.
— Павел Андреевич, они вам гостинцы принесли — яблочки, — произнес Коршунов.
Бейдеман начал чистить яблоко.
П. Марков. Гравюра с рисунка по сепии А. Бейдемана
«1852 год. Свидание Льва Жемчужникова и Александра Бейдемана с Павлом Федотовым в частной лечебнице»

Кругом на всех стенах, обтянутых клеенкой, был виден след на высоте головы: Федотов бился о стену.

— Вы узнаете рубаху на мне — это смертная одежда, ее надели на меня тогда, на плацу… снять ее нет приказания?
— Опять начинается, оставаться опасно, — проговорил Коршунов. — Плакать и биться будет.

Федотова было решено перевести в казенный дом душевнобольных на одиннадцатой версте.

Верный Коршунов сопровождал Федотова в новое помещение. Федотов получил маленькую отдельную комнату с дверью без ручки. Ему стало лучше, он начал рисовать, не сбивая рисунка. Кололо в боку — простуда. Трудно дышать. Он говорил Коршунову:
— Картины-то я писать умею, только в «Разборчивой невесте» может треснуть краска. Состарится картина, а надо быть всем крепкими, не стареть.

[Уже в больнице для душевнобольных, в минуту недолгого просветления сознания, Федотов пишет другу — художнику Александру Бейдеману, — лихорадочно пытаясь удержать свои прежние мысли как зерна будущих всходов:
«Сашинька, друг — присядь с карандашом к бумаге, не поленись прислать мне копию с того, что я писал к тебе — эти святые минуты жизни должны быть сбережены на всю жизнь. Не поленись дружок — этот ущерб художественный откроет новый ключ — разольется рекой, расширится озером, морем в груди твоей, морем огня — который пережжет в душе твоей всё плотское — житейское. Затеплица лишь сердце — перед Богом — во имя изящества, которого он центр и источник.
Брат навсегда твой Павел».
источник
см. также: О психической болезни русского художника П. А. Федотова]

...День четырнадцатого ноября 1852 года проходил.
Федотов ждал [прихода друзей], тихо разговаривал с Коршуновым. Лег на постель — дышать трудно. Когда будет утро? Когда запоют петухи? — Картин много не написано: мостовщики ужинают на мостовой, рядом с ними груды камней, они от ветра заслонились, сделав шалаш из тулупов…
— Я, Павел Андреевич, свечку зажгу.
— Сон не приходит. Коршунов, как нарисовать музыку?
— Не знаю, Павел Андреевич… Трубы какие-нибудь, и солдаты идут…
— Века, как секундный ход стенных часов, человечество строит мостовую, создает едва заметный фундамент культуры, и вдруг вопль миллиона людей — война; слабая женщина у комода плачет, и все это как кузнечик в траве… А утро запоздало, мы умираем и живем тихо, как трава…
— Я вас, Павел Андреевич, шинелькой покрою, а свечку мы рисуночком заслоним. Спите, Павел Андреевич!
— Как хорошо отражаются в стеклах две разные свечи и за стеклом небо… Какая спокойная и печальная даль… Все можно передать в живописи. Рим, гордый, беззаконный, хвалящийся казнями, колоннами, подушной податью. Исаакиевским собором и полосатыми шлагбаумами, рушится в музыке «Руслан и Людмила», и вместо него картина про простого человека, про естественную жизнь…
— У вас, Павел Андреевич, ноги совсем застыли.
— Я боюсь и робею. Мне холодно. Жизнь человека — она должна быть кем-нибудь полностью изображена. А я боюсь сейчас даже воробья: он мне может нос оцарапать, и я остерегаюсь.

Врач сказал: — Четырнадцатого числа ноября месяца сюда помещенный для пользования от помешательства ума академик Павел Федотов умер от грудной водяной болезни.

— Федотов был прост, как дитя. Книжку о нем Дружинина читали? Есть в ней занятное… Только ведь Дружинин за искусство чистое — и вдруг написал о воине-художнике. Федотов умел судить, воевать и строить. Александр Васильевич Дружинин свой талант теряет, за других прячется, а с Федотовым только то общее было, что они в одном полку служили… Путает он все, за чужие могилы прячется… Одним словом, франт и чернокнижник!

* * *
Портрет Павла Андреевича Федотова (Автопортрет?) XIX век

1815, 22 июня (4 июля н.ст.) — Рождение Павла Андреевича Федотова в семье бедного чиновника. (В 1819 году отец Павла Андреевича — Андрей Илларионович получает дворянство по «заслуженным воинским чинам»; он был старым суворовским солдатом, получившим чин поручика при отставке.)

1826 — Павел Федотов принят в Первый кадетский корпус.

1833 — Павел Федотов кончает одним из первых кадетский корпус с чином прапорщика и отправлен в Санкт-Петербург в лейб-гвардии Финляндский полк.

1834 — Получение билета на право занятий в рисовальных классах Академии художеств.

1837 — Получение билета на право копирования в Эрмитаже.

1838 — Федотов получает чин подпоручика.

1840 — Первая встреча с Брюлловым.

1840–1842 — Ряд акварелей из воинского быта.

1841 — Федотов получает чин штабс-капитана.

1843 — Выход в отставку в чине капитана.

1844 — Ряд сепий, в том числе «Болезнь Фидельки», «Смерть Фидельки».

1846 — «Свежий кавалер» (Утро чиновника, получившего первый крестик).

1846–1847 — «Старость художника, женившегося без приданого в надежде на свой талант».

1847 — «Разборчивая невеста». Вторая встреча с Брюлловым; Брюллов добивается от Академии художеств помощи художнику.

1848 — «Сватовство майора». Участие в академической выставке; получение звания академика. «Всё холера виновата» (акварель).

Конец 1840-х годов — Федотов создает иллюстрации к произведениям Гоголя, Тургенева, Достоевского. Знакомство с Петрашевским.

1849—1851 «Завтрак аристократа» (Не в пору гость).

1850 — Поездка в Москву. Выставка. Успех выставки. Знакомство с А. Островским, встреча с Гоголем; враждебная статья профессора Леонтьева в «Москвитянине». Четыре сепии и две картины.

1850–1851 — «Анкор, еще анкор!»

1851 — Ухудшение материального положения родных художника. Картина «Вдовушка». «Домашний вор» (сцена у комода).

1851–1852 — «Игроки».

1852 — Начало болезни.

1852, 14 [26] ноября — Смерть 37-летнего художника в сумасшедшем доме.

См. также:
Федотов Павел Андреевич - Стихотворения;

Георгиевская лента и Сватовство майора;

Wednesday, May 25, 2016

Girl Wearing the Poppy Wreath - Orest Kiprensky (1819)

Недавно умер Кипренский [(1782-1836)].
Отец его был из крепостных помещика Дьякова Петергофского уезда [внебрачный сын помещика А. С. Дьяконова; по документам был записан в семью крепостного Адама Швальбе].
Родился Кипренский в селе Капорье и получил фамилию Капорский [в местечке Копорье, получил прозвище Копорский - см. статью]. Капорками звали в Петербурге работниц, приходящих копать огороды весной. В академии переделали имя Капорского в Кипренского.
Сейчас Кипренский умер. Умирать он возвратился в Рим. По преданию, здесь он любил когда-то женщину, которая заразила его тяжелой болезнью. Вернувшись в Рим, влюбился Кипренский в дочь этой женщины. Она его не любила, он запил и замерз в Риме холодной ночью у ее дверей. [Художник скончался в Риме 17 октября 1836 года от воспаления лёгких в возрасте 54 лет. - википедия]

Виктор Шкловский «Повесть о художнике Федотове»

* * *
К. Паустовский «Маленькие повести. Кипренский». Цитаты:

Несмотря на то, что Кипренский был сыном Дьяконова, по казенным бумагам отцом его считался Швальбе. Тотчас после рождения мальчика Дьяконов приказал Швальбе усыновить его и дать ему при крещении фамилию Копорский — по месту рождения мальчика в городке Копорье, вблизи Ораниенбаума. Под этой фамилией Кипренский и жил вплоть до поступления в Академию. В Академии ему переменили фамилию на Кипренский. В то время «незаконным» детям можно было выдумывать и менять фамилии сколько угодно. Это считалось в порядке вещей.

«Мне часто мерещится, — писал Кипренский впоследствии, — черная качающаяся аллея дерев. Земля, кажется, окаменела, и до сих пор сохраняет она вид ужаса».

...Там ждала Кипренского знакомая девушка — любительница военных учений. Сверкание сабель, поднятых к небу, грохот барабанов — все это вызывало ее восхищение.
— Я могла бы отдать сердце только военному, — сказала она однажды Кипренскому.
На следующем вахтпараде Кипренский прорвался сквозь строй солдат, бросился к императору Павлу и крикнул:
— Ваше величество! Я художник, но я хочу променять кисть на саблю. Молю принять меня в армию.
Павел, сморщившись, посмотрел на молодого франта и придержал коня.
— Убрать его, — сказал он сквозь зубы. — Военный парад есть таинство. Никому не вольно нарушать его безрассудными криками.
Кипренский получил от начальства жестокий выговор, который был прочитан в присутствии всех учеников Академии. Товарищи обидно пожимали плечами. Трудно было понять, как юноша, обладающий таким талантом, столь легкомысленно хотел променять его на расположение женщины. Кипренский мучился тяжелым стыдом, но вскоре забыл о случае на вахтпараде. Он был легкомыслен не только в молодости, но и потом, в зрелые годы.

Товарищи звали его «нежным франтом», а один из них оставил о Кипренском скупую, но выразительную запись: «Был он среднего роста, довольно строен и пригож, но еще более любил делать себя красивым».

Он любовался славой, гордился ею. Он искренне верил лести и трескучим тирадам журналистов. Он думал, что мир уже лежит у ног, покоренный его мастерством. Он не знал, что талант, не отлитый в строгие формы культуры, после мгновенного света оставляет только чад. Он забыл, что живопись существует не для славы.

Кипренскому было разрешено уехать в Рим «для усовершенствования в живописном мастерстве».

Он остановился в Женеве, где написал несколько портретов и был избран членом художественного общества. Это избрание Кипренский встретил как должное.

Однажды Кипренский услышал, как на улице весело распевали песню о Брюллове. Впервые зависть вошла в сердце. Рим — вечный Рим! — пел песню о молодом русском художнике, но не о нем, не о блистательном Оресте. Кипренский был чужд Риму. Галерея Уффици во Флоренции заказала ему его собственный портрет. Но Кипренскому было мало этого. О портрете знали многие, но не весь Рим.

Дружба с Брюлловым не ладилась. Он обидно молчал, рассматривая последние итальянские работы Кипренского. Мнительный Кипренский объяснял это завистью. Тамаринский тоже молчал, но в глазах его не было осуждения. Даже в Риме он кутал в шарф худую шею и жаловался на сырость ночей, — по вечерам ветер приносил из Кампаньи запах болот.

Все матери ошибаются, когда говорят о своих детях.

Для картины «Анакреонтова гробница» Кипренский разыскал красивую натурщицу. У нее была дочь — маленькая девочка Мариучча. Кипренский рисовал и мать и дочь. Однажды утром натурщицу нашли мертвой. Она умерла от ожогов. На ней лежал холст, облитый скипидаром и подожженный. Через несколько дней в городской больнице «Санта-Спирито» умер от неизвестной болезни слуга Кипренского — молодой и дерзкий итальянец. Глухие слухи поползли по Риму. Кипренский утверждал, что натурщица убита слугой. Медлительная римская полиция начала расследование уже после смерти слуги и, конечно, ничего не установила. Римские обыватели, а за ними и кое-кто из художников открыто говорили, что убил натурщицу не слуга а Кипренский. Рим отвернулся от художника. Когда он выходил на улицу, мальчишки швыряли в него камнями из-за оград и свистели, а соседи — ремесленники и торговцы — грозили убить.
Кипренский не выдержал травли и бежал из Рима в Париж.
Перед отъездом он отвел маленькую сироту Мариуччу в сиротскую школу для девочек, в «консерваторио», и поручил ее настоятелю-кардиналу. Он оставил деньги на воспитание девочки и просил немногих художников, еще не отшатнувшихся от него, заботиться о Мариучче и сообщать ему о ее судьбе.
В Париже русские художники, бывшие друзья Кипренского, не приняли его. Слух об убийстве дошел и сюда. Двери враждебно захлопывались перед ним. Выставка картин, устроенная им в Париже, была встречена равнодушно. Газеты о ней промолчали. Кипренский был выброшен из общества. Он затаил обиду. В Италию возврата не было. Париж не хотел его замечать. Осталось одно только место на земле, куда он мог уехать, чтобы забыться от страшных дней и снова взяться за кисть. Это была Россия, покинутая родина, видевшая его расцвет и славу. В 1823 году, усталый и озлобленный, Кипренский вернулся в Петербург.

...дружба хиреет от долгой разлуки. Прошлое вспоминалось со вздохом, а иной раз с равнодушием и скукой.

Однажды к нему прислали от Бенкендорфа. Граф просил Кипренского написать портреты его детей. Кипренский махнул рукой и согласился. Теперь ему было все равно — писать ли Пушкина или Бенкендорфа, Кюхельбекера или Аракчеева. Слабость свою Кипренский пытался прикрыть напускным легкомыслием и старался не вспоминать слов, сказанных им много лет назад, когда ему посоветовали писать портрет Аракчеева:
— Писать его надо не красками, а грязью и кровью, а таких вещей на моей палитре не водится.

В 1827 году Кипренский вновь уехал в Рим. Ему все казалось, что в Риме вернется былая слава.

Мариучча выросла, стала стройной и милой девушкой. Кипренский полюбил ее, но долго скрывал это и от себя, и от Мариуччи, и от немногих друзей. От тоски и необъяснимой тревоги художник начал пить. Работа быстро утомляла его, а без нее не было денег. И Кипренский работал, как сотни итальянских художников-ремесленников, снимавших копии с Рафаэля, Корреджо и Микеланджело для богатых иностранцев. Он часто писал по заказу портреты безразличных ему людей и зевал от скуки. Рим был прежним, несмотря на медленное умирание художника. «Все тот же теплый ветер верхи дерев колышет, все тот же запах роз, и это все — есть смерть».

Кипренский же сидел в остериях [остери́я (итал. oste — «гость») — тип ресторана обычно в итальянском стиле и исключительно c итальянской кухней]. Он носил с собой хлеб и кормил им бродячих собак. Собаки ходили за художником стаями, но в остерии их не пускали. Тогда они садились у дверей и терпеливо ждали, помахивая хвостами. По стаям собак, сидевших то у одной, то у другой остерии, заказчики разыскивали Кипренского. Они заставали его за столом, уставленным бутылками. Он всегда требовал у слуги свечу, ставил ее перед собой и, прежде чем выпить вино, долго рассматривал его на свет.
— Жаль, друг мой милый, — сказал он однажды Иордану, — что нельзя писать картины вином. Сколько бы света и трепета мы вкладывали тогда в свои творения.

Существовать было одиноко и неуютно. Тогда измученный Кипренский совершил последнюю ошибку — женился на Мариучче. Она его не любила, но была привязана к нему, как к человеку, спасшему ее от нищеты и голода. Чтобы жениться на Мариучче, Кипренский принял католичество.
Вместе с Мариуччей Кипренский уехал в Неаполь. Ненадолго жизнь стала светлее. Каждый час больной и печальный художник чувствовал рядом с собой присутствие прекрасной юной итальянки. Она читала ему книги по истории Италии, трактаты о живописи и стихи.
Уходило много денег. Кипренский ради заработка был готов на все. Он начал писать модные в то время сладкие пейзажи с дымящимся Везувием, продавал в Петербург копии с картин знаменитых итальянцев, унижался перед графом Шереметьевым, снабжавшим его деньгами, и писал ему жалкие шутовские письма в стихах:
Уж времечко катилось к лету,
А у меня денег нету.
Он просил у Бенкендорфа взаймы двадцать тысяч рублей на пять лет. Он намекал на то, что ему, Кипренскому, следовало бы пожаловать какой-нибудь орден за прошлые его заслуги живописца. Но Петербург молчал.

Из Неаполя Кипренский уехал с Мариуччей во Флоренцию и Болонью, а оттуда вернулся в Рим.

Кипренский сильно пил. Каждую ночь он возвращался пьяный и приводил с собой подозрительных завсегдатаев остерий. «Молодая жена его, — пишет Иордан, — не желая видеть великого художника в столь неприглядном виде, часто не впускала его, и он ночевал под портиком своего дома».
В одну из таких ночей в октябре 1836 года Кипренский простудился, несколько дней перемогался а потом слег. Мариучча вызвала старого доктора Риккарди, лечившего всех русских художников.

— Синьора, — сказал он Мариучче, — у вашего мужа грудная горячка. Шум ветра не дает мне возможности выслушать его со всей тщательностью. Он очень плох. Надо пустить кровь.
Мариучча молчала. Ей было страшно оставаться одной с этим бредящим, внезапно ставшим совсем чужим человеком. В бреду Кипренский говорил по-русски.

* * *
Портрет был написан в 1819 году в Риме. В «Реестре» своих картин Кипренский назвал его «Девочка прекрасного лица в венке маковом с цветочком в руке».

В 1822 году художник выставил его не без успеха в парижском Салоне под названием «Голова ребенка». Архитектор Ф. Ф. Эльсон, описывая работы Кипренского в Салоне, связывает картину с именем девочки Мариуччи. Свидетельству Эльсона можно верить: он прекрасно знал жизнь русской художественной колонии в Риме.

Позднее, в 1830 году, картина под названием «Девочка с цветком в маковом венке» экспонировалась на выставке в Неаполе. Она была принята местными знатоками за картину старого европейского мастера, и Кипренский, согласно их мнению, написать ее не мог, о чем художник писал А. Х. Бенкендорфу: «Мне в глаза говорили г. профессора <…> якобы в нынешнем веке никто в Европе так не пишет, а особенно в России может ли кто произвесть оное чудо».
Кипренский Орест Адамович.
Девочка в маковом венке, с гвоздикой в руке (Мариучча?). 1819. Фрагмент, источник

Но кто эта девочка на полотне?
Мариучча — Анна-Мария Фалькуччи — родилась около 1812 года и была дочерью итальянской красавицы-натурщицы. Ее мать позировала Кипренскому для картины «Анакреонова гробница», жила в доме художника и была его любовницей.

Уезжая из Италии в 1822 году, Кипренский письменно обратился к кардиналу Гонзальви с просьбой определить девочку в монастырский пансион, оставив деньги на воспитание сироты.

Живя в России, Кипренский в письмах к своему знакомому, С. И. Гальбергу, постоянно просил сообщать ему о Мариучче.

Снова приехав в Италию, Кипренский в 1829 году встретился с Мариуччей. Ей было 17 лет, художнику – 47.
Летом 1836 года Кипренский обвенчался с Мариуччей, ради этого перейдя в католичество. Чтобы обеспечить молодую супругу, Кипренский был согласен на любой заработок: он писал модные и выспренные пейзажи, отсылал в Петербург копии с картин знаменитых итальянцев, брал в долг где только мог. Современники вспоминали, что он ссорился с женой, постоянно и помногу пил. Через три месяца после свадьбы Кипренский скончался.

После смерти художника вдова, именуемая в русских документах Марией Кипренской, прислала в Петербургскую Академию художеств оставшиеся ей в наследство картины, в том числе и свой детский портрет, написанный мужем. Почему-то она не захотела оставить его себе на память. Вырученные от продажи картин 6 тысяч 228 рублей были ей отосланы. Из Италии пришла ее расписка в получении денег, помеченная 28 января 1839 года. Это последнее, что мы знаем о Мариучче.
Следы ее и дочери Кипренского Клотильды, родившейся уже после смерти художника, затерялись.

источник

Tuesday, May 24, 2016

Отряхнулся, так сказать, от всего светского.../ Painter Pavel Fedotov, part 4

Виктор Шкловский - «Повесть о художнике Федотове», отрывки из книги,
продолжение (см. часть 1, часть 2, часть 3)

Портрет Павла Федотова

«Одна из гордых радостей писателя, — если он подлинный художник, — это чувствовать в себе способность обессмертить на свой лад все то, что ему захочется обессмертить».
- Эдмунд и Жюль де Гонкур, «Дневник»

Искания объединяют людей. Нет художников совершенно самостоятельных, как нет человека, разговаривающего на языке, который он сам создал. Человеческая культура — дело общее.

Художник Гийом Сюльпис Шевалье в молодости работал помощником инженера в деревне Гаварни, расположенной в Верхних Пиренеях. Название деревни обратилось в псевдоним великого художника, вводящего в искусство новую тему.
Гаварни [слева его автопортрет] покупал пачками на вес у бакалейщиков старые письма — по преимуществу любовные. Из этого лепета, невнятного и страстного, он создавал надписи к своим рисункам. Он сумел уйти от мифа, став художником Парижа, парижской улицы, парижских карнавалов.
Разговор Гаварни записан Гонкурами: «Я стараюсь изображать на своих литографиях людей, которые мне что-то подсказывают… Они со мной говорят, диктуют мне слова. Иногда я допрашиваю их очень долго и в конце концов докапываюсь до самой лучшей, до самой забавной своей подписи».

В «Современнике» в 1847 году было напечатано письмо Тургенева из Парижа, где описывались последние новости дня. В них мы читаем: «В Париже вышел превосходный альбом „Избранные сочинения Гаварни“. Вот где можно познакомиться с современным парижским обществом. Гаварни великий комик, и в настоящую минуту можно сказать смело — у него нет соперников».

Близкий друг Федотова, художник Жемчужников, в воспоминаниях пишет:
«Но увлекался Гаварни не я один, начинающий юноша. Увлекался им и такой художник, как Федотов, который говорил: „…ежели нам нравится, мы увлечены и копируем, значит это выше нас“».
У Федотова есть листы с пометками: «перечерчивал» с Гаварни, но у Федотова другая тематика. Париж Гаварни — нарядный Париж, хотя за этой нарядностью есть и горечь, но все же это как бы Париж туриста.
Петербург Федотова — это Васильевский остров; заснеженные улицы, озябшие люди. Тема его рисунков — бедные люди; такая тема раскрывалась Гоголем, Достоевским, Некрасовым.

Судьба русских иллюстраций того времени горька. «Иллюстрированный альманах» уже после цензурного разрешения был запрещен, листы были свалены на чердаке, частично раскрадены и крадучись появились в отдельных экземплярах у букинистов.
Все пути, на которые выходил Федотов, оказались дорогами запрещенными; он переступал всегда ту черту, за которой изображение было уже запрещено. Гаварни было легче, чем Федотову, даже при неуспехе.

Павел Федотов. Всё холера виновата. 1848

Павел Андреевич сосед с новой русской прозой, сосед Достоевского — более спокойный, жизнерадостный, но оказавшийся в результате раздавленным.
Гаварни смог выразить себя; для Федотова не нашлось места показать свое мастерство. Цензура не позволила Некрасову и Панаеву создать серию иллюстрированных альманахов.
А. И. Сомов отмечает, что художник-литограф Александр Козлов пытался наладить издание федотовских рисунков, но Федотов к этому времени уже увлекался живописью: он «…находя слишком долгим и скучным для себя отделывать нарисованное, полагал пригласить для дополнения отделки и „приведения“, как он выразился, его композиций в „грамматику“ опытного рисовальщика».
В результате был приглашен художник Семечкин.
Книга под названием «Сцены из вседневной жизни. Рисунки П. А. Федотова» вышла в СПБ в 1857 году, уже после смерти художника. На рисунках Федотова внизу подписи Семечкина, который подрисовал к рисункам обстановку и огрубил черты набросков.

Рисунки Федотова не имели успеха, то есть их не воспроизводили. Оригиналы рисунков попали в долгие странствия: часть альбомов были разрезаны и кусками продавались по дешевке. Один большой альбом, размером в сто с лишком листов, тесно записанных, по странной случайности оказался в каком-то городе Восточной Сибири, вероятно разделив судьбу ссыльного хозяина. Об этом рассказывает М. Азадовский в № 4 журнала «Русский библиофил» за 1916 год. Статья М. Азадовского называется «Дневник художника. Неизвестный альбом Федотова».
Павел Федотов. Жена-модница (Львица). 1849

Людей, любящих художника, было довольно много, но они недооценивали своего друга, и случайные коллекционеры дарили друг другу рисунки, не очень ими дорожа. Александр Козлов рассказывал, как Павел Андреевич приходил к нему, рисовал во время разговоров, иногда оставлял рисунки хозяину, иногда просто бросал их на пол, тогда хозяину приходилось их подбирать. Козлов составил целую коллекцию рисунков Федотова и подарил их А. И. Сомову — одному из первых биографов Федотова. Рисунки Федотова так мало ценились, что друг и слуга Федотова — Коршунов, любящий искусство, оклеил свою конуру не только лубками, но и набросками хозяина.

* * *
Федотов рисовал красную комнату; в углу комнаты — зеркало, в котором отражены стены. На красных стенах висят картины, такие, какие встречались тогда во всех гостиных, имеющих претензии на великолепие, — «Невеста» Моллера и «Девушка с тамбурином» Тыранова. Картины висят симметрично.
Павел Федотов. Разборчивая невеста. 1847

В углу в кресле гадала на картах стареющая девушка. К ней пришел горбун в светлых штанах в крупную голубую клетку. Горбун стал на колени; около него лежит цилиндр со светлой подкладкой; в цилиндре перчатки. Горбун взял руки женщины; видна взаимность. За драпри подслушивает мать, предостерегающе подняв палец. За матерью крестится отец невесты — чиновник с орденом на шее.
Это иллюстрация к басне Крылова «Разборчивая невеста».

[В басне Федотова «стихи и бальное платье (поэзия и наряды)» есть такие слова:
«мы едем к зрелой барышне. А ей на что стихи? на что поэзия?
Ей чай давно в постели все поэтические скорби надоели.
Ей нужны женихи! в ней, горемычной, год от года
сильней все требует законный долг природа.
А этот кредитор, —
Он и чистейшим девицам не должен быть в укор.
Он действует по божьему веленью...»
(Цит. по: Лещинский Я.Д. Павел Андреевич Федотов: художник и поэт. м.; л., 1946) - источник].

Другая картина показывает утро после пирушки. Вчера чиновник получил орден. Новый кавалер не вытерпел. Чуть свет он нацепил на халат свою обнову и горделиво показывает кухарке, как он теперь значителен, но она насмешливо показывает ему его единственные, стоптанные и продырявленные башмаки. На полу остатки вчерашнего пира. В комнате тесно, грязно.
Павел Федотов хотел издать «Свежего кавалера» литографическим путем.
Павел Федотов. «Свежий кавалер». (Утро чиновника, получившего первый крестик). 1847

Режим хотел превращать человека в мундир, в строй, он как бы поглощал человека, покрывая его рангом, чином, орденом, но он не хотел видеть безумия этого превращения. Пускай человек в бессилии считает себя испанским королем, но царским орденом он и в безумии считать себя не смеет.У Федотова чиновник не превратился в орден, но орден утешает его, утешает в нищете, хотя орден сочетается с рваными ботинками. Все это кажется шутливым, но лучше все это показать, по мнению цензуры, без ордена.
Конфликты сюжетов сепий и картин Федотова основаны на грустном негодовании.

В «Свежем кавалере» Федотов рисовал удачу ничтожного человека. Тогда были в ходу рассказы о том, как бедный человек, выигравший в лотерею сто рублей, сошел с ума от счастья.
Федотов хочет возбудить к своему свежему кавалеру и жалость и чувство злобы. Бедняк обманут; он хвастается перед кухаркой своим мнимым отличием. Человек стоит среди мусора, гордится пустяками, но это — человек, способный к развитию; не он сам, а действия его смешны. Вот почему герой картины не стар и не безобразен. Он человек, от которого еще можно требовать истинного достоинства. Это иное искусство, не похожее на мастерство Хогарта.

Картину «Утро чиновника, получившего накануне орден» Федотов писал девять месяцев. На картину «Разборчивая невеста» он употребил времени много меньше. Картины были со страхом представлены на суд в Академию художеств.

...Федотов начал третью картину. Академия помогла ему деньгами. Он уже умел видеть, а значит, умел и рисовать. Художник собирал натуру: искал типы людей, жесты и копил все в одно целое вокруг темы. Он создавал новую картину. Действие должно было происходить в большом купеческом доме. Федотов жадно выискивал подробности обстановки, высматривая обои, люстры, мебель.

Встречался художник в это время с Юлией Тарновской; друзья уже поздравляли его с выгодной свадьбой. Юлия согласилась позировать для картины. Сперва девушка скоро уставала, принимая трудную позу, но потом стала терпеливой.

— Представьте себе купеческий дом. Сваха привела жениха-майора. Хозяин суетился, застегивая кафтан. Красавица, сконфуженная тем, что одета в платье с открытым лифом, хочет убежать, но мать удерживает ее за юбку. Обе разряжены для приема жениха. На столе разная закуска, кухарка несет кулебяку, а сиделец — вино; к нему из другой комнаты тянется старуха с вопросом, к чему эти приготовления, а он показывает на входящую сваху. Майор в соседней комнате уже крутит усы, предвкушая, как скоро он доберется до денег. Шампанское уже стоит на подносе, для закуски к шампанскому приготовлена селедка, кошка умывается, зазывая гостей….
Павел Федотов. Фрагмент картины «Сватовство майора»

* * *
Недавно умер Кипренский. Отец его был из крепостных помещика Дьякова Петергофского уезда. Родился Кипренский в селе Капорье и получил фамилию Капорский [в местечке Копорье, получил прозвище Копорский - см. статью]. Капорками звали в Петербурге работниц, приходящих копать огороды весной. В академии переделали имя Капорского в Кипренского. Сейчас Кипренский умер. Умирать он возвратился в Рим. По преданию, здесь он любил когда-то женщину которая заразила его тяжелой болезнью. Вернувшись в Рим, влюбился Кипренский в дочь этой женщины. Она его не любила, он запил и замерз в Риме холодной ночью у ее дверей. [см. о Кипренском]

Классами [в Академии] руководил Егоров. Фамилия у Егорова русская, но он сам из калмыков. Калмыки от русских чиновников бежали в Китай. Бежали они из-за Волги, все убежать не успели, потому что дело было весною и Волга вскрылась. Казаки гнались за калмыками, те уходили, бросая детей. Так был подобран кем-то Егоров, попал в воспитательный дом, оттуда в Академию художеств, а сейчас он был из лучших академистов и говорил о необходимости подражать антикам.
[Алексей Егорович Егоров (1776 - 1851) – исторический живописец, по происхождению калмык, родился в улусе орды, ушедшей из-за Волги в китайские владения. Будучи захвачен казаками, преследовавшими орду, он в возрасте шести лет, попал в московский воспитательный дом, откуда в 1782 был переведен в ученики Санкт-Петербургской Академии Художеств. По окончании курса в 1797 году Егоров был оставлен при академии пенсионером, и в 1798 определен преподавателем в ее классах – достаточно редкое, если не сказать единичное явление по тем временам. - см. биографию]

Портретист Тропинин [Василий Андреевич Тропинин (1780-1857)], который оставил нам портреты Пушкина, Гоголя, Карамзина и Брюллова, был тоже крепостной из людей графа Маркова, свободу он получил только к сорока семи годам. Тропинин до старости жил мирно и развлекался тем, что кормил тараканов, которые приходили к нему в назначенное время, а потом прятались по щелям.
Василий Тропинин. Автопортрет с кистями и палитрой на фоне окна с видом на Кремль. 1844

[см. Яков Козловский «Мошенство копировщика»:
Когда рисовальщик Павел Петрович Соколов пожаловал к художнику Василию Андреевичу Тропинину, было утро. Хозяина дома, а жил Тропинин на Ленивке, застал он за странным, можно даже сказать, несообразным делом: тот вместе с женой, а были супруги уже закатного возраста, сидел возле медного таза и сыпал в него какую-то кашу, а в тазу кишмя кишели рыжие тараканы, коих на Руси именуют прусаками. Василий Андреевич, обтерев руки полотенцем, осведомился, кто его ранний гость, и, узнав, что он сын живописца Петра Федоровича Соколова, приветливо заулыбался и пригласил посетителя в однооконную светлицу.
— Вы, сударь, не удивляйтесь, — как бы извиняясь, сказал Василий Андреевич, усадив Павла Петровича в кресло подле себя, — что застали нас спозаранок за таким старобытным занятием. Мы со старухой моей, по темноте происхождения, придерживаемся этого суеверного обычая. Таракан — насекомое мирное, безобидное, но где он водится, там, ежели не перечить поверию, и счастье поселяется, и деньги не переводятся. Человеку нынешнему, просвещенному, особливо знатному, того не понять. А мы из простолюдинов, из крепостных выбились, как генералиссимус, светлейший князь Меньшиков или актерка Екатерина Семенова. Вышла на сцену дворовой, а сошла княгиней Гагариной.]

Достоевского иллюстрировал Федотов и, как всегда, в одном из рисунков изобразил самого себя. На этом рисунке двойник Федотова, смотря прямо на читателя, поджигает бумажный хвост, прикрепленный к сюртуку маленького господина в дурацком колпаке.
Федотов не считал себя одиноким; он жил среди людей, любил слушать, как у соседей кричат и шумят, играют и ссорятся дети, любил гулять по улице и разговаривать с художниками.

Друг Федотова Александр Алексеевич Агин был побочным сыном офицера кавалергардского полка Елагина. По обычаю того времени ему дали отцовскую укороченную фамилию. Мать Агиных была скотницей. У нее родились два сына — Александр и Василий; оба учились в Академии художеств и голодали: они говорили, что от их фамилии оттого отброшено начало «Ел», что Агины не едят и есть не будут.

* * *
Лев Жемчужников и Агин, разговаривая, подходили к академии.
— Какая плохая погода! — сказал Жемчужников.
Нельзя и погоду ругать. Царь сказал цензорам: «Разве у меня плохой климат?»

*
«…Федотов взял меня под руку и повел к своей картине; но добраться к ней было нелегко. П. А. громким голосом обратился к публике и сказал: "Господа, позвольте пройти автору!" Публика расступилась, он подошел со мною к картине и, обращаясь к зрителям, начал, улыбаясь, объяснять ее, выкрикивая слова, как раёшник: "Честные господа..." Публика была довольна, слушала и заливалась от хохота...» [Л. М. Жемчужников, Мои воспоминания из прошлого, Л., 1971, с.109-110; ср. Сомов, с. 12].
Павел Федотов. Сватовство майора. 1848
...заговорил московским говорком раешника:
А извольте посмотреть,
Как наша невеста Не найдет сдуру места:
«Мужчина! чужой! Ой, срам-то какой!
Никогда с ним я не бывала; Коль и придут бывало, —
Мать тотчас на ушко: „Тебе, девушка, здесь не пристало!“
Век в светелке своей я высокой Прожила, проспала одинокой;
Кружева лишь плела к полотенцам! И все в доме меня чтут младенцем!
Гость замолвил, чай, речь… Ай-ай-ай, стыд какой!..
А тут нечем скрыть плеч: Шарф сквозистый такой —
Все насквозь, на виду!.. Нет, в светлицу уйду!»
И вот извольте посмотреть, Как наша пташка собирается улететь;
А умная мать За платье ее хвать!
И вот извольте посмотреть, Как в другой горнице
Грозит ястреб горлице, — Как майор толстый, бравый,
Карман дырявый, Крутит свой ус: Я, дескать, до денежек доберусь!
Так говорил раешные стихи человек в мундире.

Картину повезли в Москву. Москва Федотова признала. Он побывал в гостях у Чаадаева, Погодина и у графини Ростопчиной. Видел Островского и Гоголя.
Николай Васильевич долго разговаривал с Федотовым. Отойдя, Федотов сказал потихоньку одному из присутствующих:
Приятно слушать похвалу от такого человека! Это лучше всех печатных похвал!

Федотова хвалили в газетах не раз, но к печатным похвалам он был равнодушен: не то чтобы эти похвалы казались ему плохо составленными, не то чтобы он не интересовался ими — нет, он хотел прочесть иные слова. К художникам, считающим себя непризнанными гениями, он относился иронически, а к казенным похвалам — гневно.
Павел Фелотов. Неосторожная невеста. 1849-1851

[«Сколько зла-то/злата из ребра Адама вышло в свет», — делает Федотов заметку каламбурного характера. Женская тема, тема брака были ему не безразличны. Пространный текст о том, что свет — это "толкучий рынок", заканчивается следующим рассуждением:
Павел Федотов. Рукопись «Что такое мир – свет толкучий рынок»

«Что такое жениться? — покупать на этом рынке готовое платье — где коротко, натянут, а широкое — сумеют уверить, что сядет — как свыкнется-слюбится. Кажется все впору, все хорошо, а пришли домой — и увидите, что купили ворованное — с заплатами, которые <...> были заглажены, зачищены.
Прошла неделя, и вы плачетесь своею покупкою.
Не хвастайтесь умением выбрать жену — нет, такого умения не существует. Молитесь только, чтобы попасть вам на честного продавца толкучего рынка».
- источник]
Павел Федотов. «Завтрак аристократа». (Не в пору гость). 1849

* * *
«Отряхнулся, так сказать, от всего светского, объявил гласно мое сердце навсегда запертым для всех… — и равнодушно для окружающего принялся за свои художественные углубления…»
- П. А. Федотов

Он получил письмо от 28-го февраля. На конверте было написано: «Павлу Петровичу Федотову». Распечатал. Под письмом подпись: «Юлия Тарновская». Юлия его в разговоре звала Павой. Нельзя в письме любовном ошибаться в отчестве. В этом году он на письмо не ответил. Думал он много.
Юлия Васильевна жестоко ошиблась. Девушка решительная, упрямая, много читавшая, она говорила, что согласна стать натурщицей у художника Федотова, а отчество спутала.

...передать простой и широкой манерой простую историю. Женщина в черном, откинувшись, оперлась на комод, маленькая рука лежит совсем легко; женщина беременна. Далее кровать; на полу вещи разоренного вдовьего хозяйства — серебро и медь, вещи в бледно-желтой лучинной корзине. На комоде венчальный образ и в золотой раме ракурсом портрет Федотова: сейчас это он умерший муж; он опять примерял судьбу на картине.

[Под впечатлением семейной драмы — вдовства сестры, оставшейся почти без средств существования, художник задумывает картину «Вдовушка». Сестра художника Люба вышла замуж в 1844 году за В.И. Вишневского, «заставного писаря» Московского сиротского суда, и овдовела в 1850-м. Покойный муж разорил семью, бедная женщина в 1845 году потеряла 3-месячного сына Николая, а в 1849-м — младенца Владимира. 20 мая 1850 года родила дочь.
См.: Ацаркина Э.Н. П.А. Федотов и его родные в Москве. М., 1953 - источник]
Павел Федотов. Вдовушка. 1850-1852

Не один и не два плана — десятки планов горестных судеб были перенесены на картины.
Муж — военный: остался его мундир, фуражка… Вдова уйдет из дома с узелком. Вещей много; по ним читается вся жизнь женщины, но они нарисованы так, так подчинены, что в картине лишнего нет ничего. Муж убит, вероятно, в ненужной войне в Венгрии; убит, не увидит ребенка, который родится без него.
Павел Федотов. Вдовушка. Фрагмент

Картина написана о неоправданной надежде, о непрошедшей, конченой молодости. Она писалась много раз; неделями, месяцами сидел Федотов; иногда поворачивал наброски лицом к стене, снова садился перед пустой доской; он менял цвет стен, и тогда менялась картина; менял женщину, ее позу, в картине наступал рассвет, свеча бледнела в полосе света от окна; он изменял цвет комода, цвет стен, изменял рефлекс от стены на пяльцах с работой, поставленных у комода.
Каждая картина, каждый набросок был иным, иначе связанным с миром.

— Ночь в мае коротка. Со мной произошла штука, феномен… чтобы сказать благообразнее — то, о чем я до сих пор имел понятие только приблизительное. Как будто искра зажглась в голове. Я не мог спать, я чувствовал в себе силу чрезвычайную. Мне было весело, и каждая жила во мне знала, что надо делать. Каждый штрих ложился куда следовало, каждое пятнышко краски подвигало вперед картину. Я иду вперед. Как ловко и весело трудиться таким образом!
— Если бы только можно было б вас, Павел Андреевич, после этой картины освободить от вечной заботы о деньгах…
— Вы не понимаете государя Николая Павловича, а он хорошо знает, что делает, когда дает мне деньги только на хлеб, — ответил Федотов. — Я существую в его царстве так, как существовал Белинский; мы должны работать непрерывно и неустанным трудом добывать право существования для гоголевского направления русского искусства.
— Быть может, Брюллов несчастнее вас, — сказал Жемчужников, — хотя он поехал на остров Мадеру отдыхать.
— Я и Шевченко, — ответил Федотов, — Брюллову благодарны как учителю. Пусть он будет счастлив.

...Между тем художник старел. Для себя сделал рисунок.
На рисунке Федотов примеряет на себя парик, внизу подпись: «Теперь невест сюда, невест!»

На другом рисунке [1848-го года] сгорбленный, усатый, усталый художник сидит на стуле, девочка примеряет ему чепец и говорит: «Ах, папочка, как тебе идет этот чепчик, — правду мамочка говорит, что ты ужасная баба».

См. окончание, часть 5

Wednesday, May 18, 2016

Павел Федотов. Старость художника... /Old Age of an Artist Who Married Without a Dowry, Relying on His Talent

«Старость художника, женившегося без приданого в надежде на свой талант». (1844-1846)

1. Невостребованные картины на стенах
Выставка в Третьяковке [к 200-летию со дня рождения художника] собрала произведения из собственных фондов (20 картин и около 80 произведений графики), Русского музея (20 картин и около 50 произведений графики), Ивановского областного художественного музея (первый вариант «Вдовушки», происходящий из собрания Козьмы Солдатенкова) и Государственного исторического музея (предметы офицерского быта — карты, курительные трубки и тому подобное).

2. Автопортрет
Автопортреты часты у Федотова. Он то включал себя в сценки с участием сослуживцев («Игра в карты. П. А. Федотов и его товарищи по лейб-гвардии Финляндскому полку» или «Пятница — опасный день»), то использовал как повод для очередной карикатуры свои житейские проблемы (например, автопортрет с примеркой парика «Теперь невест сюда, невест!»), то просто пользовался своей внешностью как натурой, что всегда под рукой, — так что даже майор в «Сватовстве майора» или портрет покойного мужа во «Вдовушке» воспринимаются теперь как федотовские автопортреты.
Последний автопортрет — ощерившийся, с сигарой в зубах картежник за столом в «Игроках» — говорил о душевном состоянии автора в тот момент так определенно, что федотовские товарищи («Игроки» попали в семью друга Федотова, художника Льва Жемчужникова, к его брату Владимиру, изобретателю и главному автору Козьмы Пруткова) не решались показывать картину публике, и какое-то время она оставалась неизвестной.

3. Гипсы
Рисовать Федотов нигде специально не учился, пока не очутился в Петербурге, где стал посещать рисовальные классы при Академии художеств, однако отдаться искусству вполне служба не позволяла. Любительство — пожалуйста, партикулярные занятия чем бы то ни было тогда как раз вошли в моду, но отказаться от военной службы, худо-бедно обеспечивающей пропитанием и социальным статусом, в пользу занятия свободными искусствами — по тем временам это был прямо подвиг. Федотов не мог решиться несколько лет; в академии отправился в батальный класс — все ж таки военный, — надеясь напоследок хоть так приспособить музу к решению насущных вопросов (и заодно научиться рисовать лошадь). О несостоявшемся баталисте Федотове после нескольких его проб до сих пор жалеют — но муза увела куда дальше, чем, наверное, представлялось в 1844 году, когда примерный служака штабс-капитан Федотов выходил в отставку.

4. Дворник, отнимающий печные вьюшки у несостоятельных квартирантов
Перспектива нищенского существования не то что маячила перед Федотовым — глядела в упор. Отказавшись от офицерского жалованья (которого не хватало, но все же), Федотов выбрал стезю свободного художника, рассчитывая главным образом на свой дар рисовальщика и возможность зарабатывать иллюстратором, — с этим ничего, в общем, не получилось или получалось не так, чтобы этого хватало на жизнь. А на Федотове оставалась семья: престарелый отец, окончивший службу, и сестры с племянниками.
«Сватовство майора», заработавшее ему звание академика, намеревался приобрести знаменитый коллекционер Федор Прянишников за 2 тыс. руб. — но в действительности предложил автору только половину; тиражировать «Свежего кавалера» запретила цензура — «снимите крестик!»; гравер Евстафий Бернадский, с которым Федотов собирался выпускать собственное иллюстрированное издание «Северный пустозвон» (sic!), попал под следствие по делу петрашевцев, и затея расстроилась; пользовавшаяся у публики большим успехом московская выставка 1850 года тоже никак особо не поправила финансовое положение художника (хоть и сильно воодушевила), так что Федотов начал тиражировать свою живопись посредством… живописи же.
Других заработков, кроме искусства, для него не было.
Эскиз второго «Сватовства майора» из Русского музея на выставку не взяли, но «Вдовушек» будет три точно.

5. Мать в ужасе от поступка сына, укравшего где-то чайник
Рассматривалась еще возможность жениться, но что-то помешало: то ли чувство долга по отношению к своему призванию («на две любви меня не хватит»), то ли глубоко запрятанное самолюбие, не допускающее компромиссов, о власти которого не догадывались и близкие друзья.

6. Младенец-покойник на столе в окружении икон
Примерно на этом же месте в другой сепии, пожалуй самой хрестоматийной из этой серии — «Следствие кончины Фидельки», — на подушечке лежит трупик дохлого мопсика Фидельки, в то время как вокруг разворачивается сцена вселенской пошлости и вселенской же аллегории.

7. Убегающая с любовником старшая дочь
Сепии 1840-х хорошо пересказывать, целые истории разворачиваются тут — к тому же незадачливый иллюстратор сопровождал свои визуальные анекдоты остроумными подписями (а еще он писал стихи и пел под гитару). Живопись Федотова так же велеречива, но куда более многозначительна, в том числе «обличительна», почти про «свинцовые мерзости жизни», за что Федотова и подняли на щит передвижники.

8. Рамы на растопку
Наследие художника, в общем, невелико: дюжина небольших картин, десятка три кабинетного формата портретов, по большей части близких знакомых или сослуживцев, — весь Федотов, не считая ранних и совсем уж любительских рисунков, укладывается, собственно, в пять-шесть лет между «Свежим кавалером» и помешательством.
Наибольшая часть наследия — это графика, рисунки, в том числе альбомные, случайные, иногда гениальные.
«Как хорошо и как просто!» — воскликнул раз Жемчужников. «Будет просто, коль напишешь раз со сто», — парировал Федотов.

источник

Monday, May 16, 2016

подмечать различие даже листьев на одном и том же дереве/ Painter Pavel Fedotov, part 3

Виктор Шкловский - «Повесть о художнике Федотове», отрывки из книги, продолжение (см. часть 1, часть 2)

* * *
«Есть орехи, которые цветут очень красиво, все рвут цветки, нюхают и любуются ими, но когда цвет опал, вся прелесть сливается в центре его, в зерно. Оно покрывается скорлупою, а скорлупа созрелась и некрасива и так толста, что трудно раскусить».
- П. А. Федотов

(А. Бейдеман. Портрет Павла Федотова)
Предполагалось, что превосходный офицер Павел Андреевич Федотов займется батальной живописью; для этого он изучит искусство рисовать коней и таким образом соединит в своем мастерстве и знания пехотные, и кавалерийскую службу.

Быт хорошо устроенного полка имел свою красоту, свою стройность, правда, для солдата горькую. Богатые офицеры жили по своим квартирам. Павел Андреевич жил при казармах в двух комнатах с мебелью, как выразился Дружинин, из белого дерева. Существует дерево красное, черное — оно в квартире Дружинина, а белое дерево — дерево струганое — сосновое, еловое, в лучшем случае березовое.

Павел Андреевич не дорисовал картину «Освещение полковых знамен в обновленном после пожара Зимнем дворце». Это большая акварель, хорошо прорисованная, хорошо расположенная, показанная начальству и незаконченная. Она написана для показа и так и осталась до самой смерти Федотова незавершенной, хотя красочное решение было уже найдено, но однообразная красивость парада, торжественность его не пленили художника, который так хорошо знал дождь в Москве, и снег в Петербурге, и жажду солдат на походе, пьющих воду из бочки.

* * *
«Прочтите жалобы английских фабричных работников — волосы встанут дыбом. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! какое холодное варварство с одной стороны, с другой — какая страшная бедность! Вы подумаете, что дело идет о строении фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами англичан. Совсем нет: дело идет о сукнах г-на Шмита или об иголках г-на Томсона».
- А. С. Пушкин (1833–1834 гг.)

Вильям Хогарт был знаменит и у нас и рисунки его попадались в русской печати.
Вильям Хогарт родился в Лондоне в 1697 году в семье мелких фермеров; отец его получил некоторое образование, но успеха не достиг. Детство Хогарта прошло на чердаке, потом он сделался резчиком по серебру и профессиональным гравером. Вскоре у Хогарта появилась своя граверная мастерская. Одновременно он начал посещать частное училище живописи и рисования.
Старое искусство его не удовлетворяло: он хотел рисовать то, что видел вокруг себя. Ходил по улицам и делал эскизы-иероглифы, условно записывал типы, которые проходили мимо него, на ногтях руки, как это ни невероятно. Хогарт постепенно приобрел славу.

Белокурый мальчик, который имеет фамилию Хороший мальчик, прилежно работает, а ленивый мальчик — Том Эйдель спит у станка. [речь идет о серии из 12 картин «Прилежание и леность» (1747) - Е.К.]

На правой стороне от зрителя стоит надсмотрщик с палкой: он смотрит на ленивого мальчика и сейчас его разбудит палкой. Ленивый мальчик, не зная об угрозе, спит, откинувшись на стойку станка, кошка у его ног играет с челноком. Прокомментируем эту мастерскую гравюру по старым энциклопедическим словарям, которые наивны и откровенны почти как Хогарт:
«В конце XVIII-го века был изобретен в Англии ряд машин, применение которых к производству стоило очень дорого; фабриканты, стремясь утилизировать каждую минуту, чтобы сократить изнашивание машин во время бездействия, стали удлинять рабочий день нередко до 19–20 часов в сутки, причем ввели ночной труд, как для мужчин, так и для детей и женщин» (Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, т. 10, стр. 397, статья «День рабочий». 1893 г.).

Только в начале XIX века был установлен 12-часовой рабочий день для детей и было запрещено принимать на работу детей моложе девяти лет. Таким образом, ленивый мальчик, вполне возможно, спит ночью, проработав уже более трех четвертей суток. У Хогарта история прилежания и лености развивается так: добрый мальчик ходил в церковь, плохой мальчик пил пиво, потом его ссылают на каторгу в колонию...
Хогарт был человеком своего времени. Вероятно, он верил, что прилежание прямо ведет к богатству, потому что ему самому удалось жениться на дочери хозяина и стать сравнительно состоятельным человеком.

Хогарт был великим художником; он умел иронически рисовать английские выборы и военные походы. В искусстве он прокладывал новую дорогу. Его любил Стерн. У него учился Фильдинг. Он отверг старые мифологические сюжеты картин, осмеял судейские парики.

[Статья о Хогарте, помещенная Нестором Кукольником в одном из номеров «Художественной газеты» 1838 года, начинается словами: «Гогарт есть самый народный из живописцев, не только в Англии <...> но даже и у нас на твердой земле» [Гогарт // Художественная газета. 1838. № 11. С. 364].
Безусловно, Федотов был знаком с этой публикацией, и акцент, сделанный автором на «народный» характер творчества английского живописца, был важен для человека, видевшего в искусстве инструмент воздействия на общественные нравы. К ревностным пропагандистам английской литературы, стяжавшим репутацию знатока Хогарта, принадлежал и близкий друг Федотова Александр Дружинин. Но не образцы искусства — будь то Хогарт или любимые «малые голландцы» — побуждали к творчеству, а сама повседневная суета и житейские страсти. - из статьи]

Рисунки и сепии Федотова написаны человеком, который Хогарта хорошо знает. Они напоминают хогартовские гравюры множественностью деталей, выделением подробностей, а также тем, что рисунки часто образуют цепь изображения. Они как бы кинематографичны, потому что включают в себя время, необходимое для развития сюжета. Федотов мог научиться и в русских раешниках, которым он явно подражал. [Раешник - форма русского народного стиха со смежными рифмами и нередко элементами «белого стиха». Раешник сочинялся для народного кукольного театра, бродячих балаганов, вертепа. Нередко это делалось импровизированно. От названия этих стихов произошло слово «раёк» – ящик с передвижными картинами, на которые смотрят в толстое стекло; до революции так называли и верхний ярус в театре. Так называли и вертеп, и любой кукольный театр, в основном петрушечный. - источник] В райке изображались целые истории, как бы перелистывалась тетрадь событий.
Но центр картин у Федотова — несправедливость и комичность общепринятого. Он показывает, как люди живут, но так они жить не должны. Он жалеет своих героев и видит в них пропадающую красоту. Эту красоту он видит глазами утописта: не человек порочен, порочна система.

Сепия «Кончина Фидельки» (1844, вверху) и «Последствия кончины Фидельки» (1844, внизу) двухчастна: захворала любимая собачка хозяйки, госпожа расправляется со всем домом: с прислугой, с дочкой, с сыном и даже с мужем. [Он, в свою очередь, расправляется с беспомощной собачонкой, давая ей сильнейшего пинка]

В следующей картине Фиделька уже околела. Пришли дамы выражать свое соболезнование [одна зажала нос - трупик мопса уже пованивает], пришел даже гробовщик, потому что Фидельку похоронят с честью.
Художник должен увековечить память Фидельки. Художник — это сам Федотов: он сидит к зрителям спиной, голова его повернута, потому что он рассматривает, разговаривая с архитектором, эскиз монумента Фидельки. Видно, что у художника порваны локти. [вся одежда его - лохмотья] На него никто не обращает внимания, только сын хозяйки залез в папку с набросками.

Федотов в 1844 году рисовал себя еще молодого, как человека с рваными локтями.
Через два года картина изменилась: художник изображен очень старым, ему холодно, зубы его подвязаны; рисует он вывеску для мелочной лавочки, а дочка его целуется с каким-то купчиком в дверях, получая от него в то же время ожерелье.
(Павел Федотов. «Старость художника, женившегося без приданого в надежде на свой талант». 1844-1846. 
См. также)
Старший сын принес краденую вещь, ребенок кричит на руках матери, другой хватает мать за юбку, служанка ломает раму для подтопки, а дворник вынимает вьюшки из печи. На стенах висят непроданные картины.

[У Федотова одинокая, неухоженная фигура художника посреди житейского бедлама выглядит и униженной, и виноватой. Каждый персонаж этой сепии демонстрирует нравственный распад семьи — кто-то ворует, кто-то ругается, а дочь уходит с соблазнителем. - из статьи]

* * *
(А. Бейдеман. Портрет Павла Федотова)

— Природа не пестрит никогда, а художник редко достигает согласия красок, — ответил Федотов.
— Вы акварель «Освещение знамен» кончили, Павел Андреевич? Ее Карл Павлович хвалил. [говорит Тарас Шевченко]
— Не кончил. Разонравилось мне как-то…
— Карл Павлович тоже картин не кончает. Так легко начинает, набрасывает… Кажется, уже все сделано, а не может кончить.
— Устает, — сказал Федотов.
— Нет, может быть, веру теряет… Красный — любимый цвет Брюллова. Когда меня, крепостного маляра, Сошенко привел к Брюллову, смотрю я — диван красный, халат красный, занавесочки красные. Запомнил я эту комнату: в ней я заново родился.
— Много тогда об этом в академии говорили. Выкупил вас Брюллов. Вот кто меня с военной службы выкупит! Как вы думаете, уходить мне из полка?
— Уходить.
— Дают сто рублей ассигнациями в месяц на жизнь.
— Немного!.. Вы какого художника любите? Хогарта?
— Нет. Много в его картине центров и нет подчиненности; рассказывать все надо по кускам: как будто много петухов парами, не обращая внимания на другие пары, дерутся во дворе. Интересно, но мелко, гоголевской широты нет.
— Это вы хорошо сказали и неожиданно. Молодые художники, говорит Брюллов, любят сложные построения.
— Я разлюбил эту сложность. Люблю человека.
— Может быть, только портреты рисовать?
— Нет, надо картины рисовать, но только надо в картине проложить для зрителя путь, чтобы ее смотрели медленно, и не надо, чтобы это была аллегория.

[Сходиться Федотов предпочитал с ровней. Как не вспомнить при этом Тараса Шевченко, недавнего питомца Академии художеств: лишь на год старше Федотова, к тому же бывший крепостной, тот к тридцати годам был вхож в кружки Михаила Виельгорского и Александра Одоевского, бывал на вечерах Нестора Кукольника и Александра Струговщикова, общался с Карлом Брюлловым, Алексеем Венециановым, Федором Толстым, Василием Григоровичем, а также с Василием Жуковским, Виссарионом Белинским, Владимиром Панаевым, Михаилом Глинкой и еще с массой других людей того же или близкого уровня.
Федотов же из великих знал только одного Брюллова — да и как знал? Завязавшееся когда-то знакомство не поддерживал, после столь памятного свидания дорогу к нему забыл, а уж известных вечеров на антресолях квартиры Брюллова и подавно не посещал. - из книги Эраста Кузнецова «Павел Федотов»]

...Брюллов принял Федотова в синем парчовом халате, лежа на диване. Кругом валялись записные книжки с чертежами, карикатуры, листы с набросками; у стен стояли незаконченные картины. Федотов, поставив свои картины перед Брюлловым, осмотрелся кругом: красная комната завалена кусками парчи, знаменами, оружием; скромная сепия Федотова казалась среди всей этой пестроты куском пожелтевшей штукатурки.
Брюллов произнес ласково:
— Мне говорил о вас Каракалпаков. Он мог бы стать большим художником, а обратился в горького неудачника… Он тоже потерял время.
— Карл Павлович, он отдал другу свое время и свою удачу!
— Посмотрим, что вы принесли… Неплохо, совсем неплохо! Вы хорошо нашли центр рисунка. Этот художник, который должен увековечить для мира Фидельку, хорошо посажен, у него правильно опущено плечо. Видно, как художнику не хочется рисовать, и то, что вы сделали его похожим на себя, интересно. Но зачем эта хогартовская сложность? Все это не нужно и слишком говорливо.
— Я думаю так же, — ответил Федотов. — Хочу теперь работать иначе, выйти на пенсию и заняться специально рисованием.
— Какая пенсия?
— Двадцать восемь рублей серебром.
Брюллов ответил серьезно:
— Мой прадед Георгий Брюлло почти сто лет назад приехал со своими сыновьями в Россию и начал работать на фарфоровом заводе. Его сын, мой дед, был скульптор, мой отец — резчик и дослужился до звания академика. Я родился слабым ребенком, но прежде научился держать карандаш, а потом уже начал ходить.
— Не все так, — ответил Федотов, — есть исключения: Тарас Григорьевич Шевченко взрослым человеком стал художником.
— Тарас, — ответил Брюллов, — натура необыкновенная, и все же малюет он с детства. Обычно же овладевание искусством медленно, и вершин достигает художник, за которым стоят поколения культуры. Сильвестр Щедрин [Щедрин С. Ф. (1791–1830) — русский живописец-пейзажист. Умер в Италии] смерть которого потеря для всего искусства, — сын скульптора.
— До того, как стать скульптором, отец был солдатом.
— Отец был очень одарен, и дядя был художником, и сам Сильвестр Федосеевич открыл для нас новые тайны потому, что начал учиться с детства. Живописи, музыке и цирковому искусству надо учиться с детства, а еще лучше — наследовать это искусство...
Копируйте больше! Познакомьтесь с умными людьми. Шевченко вас введет в дом Тарновских.

...Дом оживляла племянница — Юлия Тарновская, темноволосая девушка с умным, широким лбом, маленькими ушами и широко расставленными глазами. Она говорила Федотову об имении дяди Качановке и показывала рисунки Штернберга, на которых были изображены комнаты большого дома, знаменитые гости в этих комнатах и портреты предков.

Из тетради Павла Федотова с черновыми набросками писем и стихов, источник

...Акварель «Освещение знамен» Федотов не кончил; он рисовал карандашом, делал наброски людей садящихся, смеющихся. Рисовал самого себя в зеркале, учился английскому языку. Работал до ночи. Утром обливался холодной водой и шел гулять по бесконечным мосткам Васильевского острова.

* * *
Летом полк стоял под Парголовом. Федотов жил на маленькой даче. По вечерам он пел, аккомпанируя себе на гитаре. Вдруг замечает Федотов, что у него улучшается стол. Как-то вечером денщик-ярославец поставил на стол даже жареную курицу, а курица — птица по крайней мере майорская.
—...Возьму другого денщика: для меня слишком хитры ярославцы.
И тогда Коршунов признался:
— Разные господа, ваше высокоблагородие, слушают ваше пение у заборчика, я их пускаю в сад на скамейку, а они мне на чай дают, и никто не знает об этом, ваше высокоблагородие.
Пришлось отказаться от курочек. Неудобно: офицер.

Федотов продолжал ходить в вечерние классы Академии художеств.

...Уже не так молод был Федотов. Выросли большие усы, пополнел. По службе продвигался неплохо — назначили его командиром учебной команды.
На квартире Федотова было людно и шумно. У стены стояла большая черная доска, на которой художник любил делать мелом наброски.

...В полку перед смотром работали напряженно; солдат так муштровали, что сильно увеличивалась смертность и учащались побеги. За первый побег полагалось пятьсот шпицрутенов. Солдат, совершивший вторичный побег, получал сверх шпицрутенов ухудшенный стол на четыре года, четыре года надбавки к сроку службы и два серых шнурка в погоны — для отличия. За третий побег полагалось три шнурка, и тут обычно шпицрутенами пресекали жизнь провинившегося.

Павел Федотов. «Пятница – опасный день»
(Федотов, разрываемый страстями). 1843

Трудно смотреть в яркорозовое, лососинного цвета, лицо командира полка; трудно маршировать и не думать. Не помогали гитара и рисование. Душа тоскует с утра, ее не успокоишь тем, что умеешь рисовать так, что удивляются товарищи и сам великий князь поражается сходством своего портрета.

В академию ходили два брата Агины, Александр и Василий, — рисовальщики, иллюстраторы. С Александром Агиным приходил художник Бернадский, добрый малый. Ходили, рисовали, пили жидкий чай, сидели на продавленных диванах и старались не думать.

Федотов говорил:
— Надо изломать хорошенько свою неэстетическую натуру, чтобы сделаться художником. Самый плохой абрис можно распестрить красками, но художник должен достигнуть искусства изображать красоту в линиях. Чтобы влезть по-настоящему в искусство, надо много труда, да и времени. Мало чувствовать к тому зуд — нужно иметь особую впечатлительность, особый глаз, способность схватывать и запоминать характерные черты людей и предметов, подмечать различие даже листьев на одном и том же дереве. И если этого нет, лучше быть чем угодно, только не художником. Я рисую гипс, для того чтобы рука покорилась мне, как солдат в строю команде, но, боже мой, какая была бы тоска, если бы строй моей картины только повторял картины чужие, изредка меняя обмундирование!..

В том же [1841] году при проверке пригонки капсульной сумки и пуговицы касочной чешуи штабс-капитан Ган, заметив неисправность, ударил штрафованного солдата первой роты Иванова. Иванов сорвал со штабс-капитана эполеты и бросил их на землю. Полк стоял по команде «смирно», и никто не вступился за штабс-капитана. Запись об Иванове в полковом журнале лейб-гвардии Финляндского полка коротка: «Рядового Иванова из разряда штрафованных, как не выдержавшего шпицрутного наказания, определенного по конфирмации его императорского высочества, и умершего в госпитале, из списка штрафованных исключить и снять с полкового довольствия».
Но не мог забыть рядового Иванова капитан Федотов.

* * *
Вышел бы, да вот беда:
Чем кормиться-то тогда?
Пенсион?.. Велико дело,
А уж крепко надоело…
- П. А. Федотов

Павел Федотов. Офицерская передняя. 1844

В 1844 году Павел Андреевич подал прошение об отставке и был уволен в чине капитана, прослужив на действительной военной службе ровно 10 лет, а всего пробыв в мундире, считая корпус, 18 лет. Однополчане, провожая Федотова, устроили обед. В штатском костюме Федотов выглядел неловко.
Федотов уехал из казарм, но в Академии помещения ему не дали.
Чернявый низкорослый ярославец Коршунов, вестовой Федотова, получил отставку вместе с ним; он и понес на новую квартиру большую черную доску, на которой Федотов делал мелом наброски и зарисовки. Новая пятирублевая квартира оказалась такой маленькой, что сразу не сообразили, куда поставить доску, и она стояла два дня на улице.

Дрова скупо давали со склада Финляндского полка; обед стоил пятнадцать копеек, а всего на еду на двоих шло двадцать пять копеек в день. В комнате холодно, но угарно. В Финляндском полку Федотов показывался все реже и реже. Говорили, что он работает утром, днем, вечером и ночью. Работает даже при свечах. У него поредели волосы, воспалились глаза; глаза он промывает водой с белым ромом. Батальных рисунков не рисует — перешел на жанр.


К Федотову ходили братья Агины — рисовальщики. Приходил гравер по дереву Евстафий Ефимович Бернадский — преподаватель рисования в гимназии. Ходил богатый и способный художник Лев Жемчужников, кончивший Пажеский корпус и ушедший в академию.

Жемчужников любил говорить о поэзии жизни художников. Стоя в табачном дыму, Павел Андреевич ему отвечал:
— Все вы выдумываете, господа дилетанты! За всяким из вас стоит кто-нибудь с полным карманом. Сами вы ни перед кем не стоите, никого не выносите на своих плечах. Вы толкуете о веселой бедности так, как я могу говорить о Швейцарии, сходив посмотреть на оперу из швейцарской жизни.

Приходили молодые писатели — поэт Плещеев, молодой Федор Достоевский в бедном сюртуке и ослепительно чистом белье и многопишущий, суетливо работающий Владимир Рафаилович Зотов.

Агины, Федотов делали рисунки к Гоголю, к Достоевскому, Бернадский резал на дереве клише. Спорили об ассоциациях, о том, что можно изменить жизнь, если работать группами. Федотов считал, что надо освободить искусство от заказчика, от необходимости расписывать соборы и делать портреты. Он предлагал собирать деньги по подписке и деньги эти передавать от имени общества талантливым художникам, а имена подписчиков печатать в газетах.

Рассказывали о Петрашевском; говорили, что ему двадцать семь лет, а виски у него уже поседели. У Петрашевского собираются по пятницам; там играют на рояле, говорят о цензуре, об освобождении крестьян, о религии, об искусстве и даже звонят в колокольчик, соблюдая правильность дебатов.

* * *
Павел Федотов. Зимний день. 1850-е
Федотов часто ходил, думая о своем, в сторону Галерной гавани.
Полосатое бревно шлагбаума. У шлагбаума скучает караул. За шлагбаумом — бледное море, бледное небо, и между ними, связывая их, скользит серо-белый парус лодки. Справа ряд домиков — это Галерная гавань. Домики окрашены дождем в серый цвет. Домики в три окна, крыши на них желтые или зеленые, но не от краски, а от мха. На домиках надписи красной краской: «Сей дом должен быть уничтожен в мае 1837 года» или «Сей дом простоять может до 1839 года».
Живут здесь попросту: по улицам ходят в халатах, заборы везде рогожные, и вокруг так тихо, что из домика в домик переговариваются жители, не повышая голоса.
Говорили: здесь, недалеко от моря, зарыты казненные декабристы.

продолжение - часть 4

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...