Wednesday, March 23, 2016

Буддийский луноход/ animator Vladimir Leschiov

Буддийский луноход - Загадочные мультфильмы Владимира Лещёва
источник, отрывки
12.03.2016

С режиссером Владимиром Лещёвым мы встретились на кинофестивале в итальянском городе Бергамо, где показывали его фильмы и открыли выставку его рисунков. Владимир Лещёв снимает очень короткие анимационные картины (3-7 минут), но работа над каждой занимает несколько лет.
Он учился у знаменитого польского аниматора Петра Думалы, первые фильмы делал в Швеции, работал в Японии.
Его фильмы – сны, в которых смещены пропорции, а герои вольно шагают по потолку и стенам.

Владимир Лещёв: Я приверженец старых традиций. Для меня ручная работа остается ручной работой. Это передача моей энергетики зрителю. При компьютерной анимации теряется какая-то часть эмоций, которые передаются работой вручную.
Я пользуюсь компьютером для обработки, цветокоррекции, если это необходимо. Конечно, монтаж, композиция – это я делаю в компьютере, значительно облегчает работу. Но с самого начала и до композиции – это ручная работа, рисование на бумаге.
У меня каждый фильм занимает два года работы.

В принципе, в каждом фильме, за исключением, может быть, фильма «Вилла Антропофф», я опираюсь на свое подсознание, то есть некоторые вещи я сам не могу объяснить, я их просто использую, потому что они мне кажутся интересными. Их необъяснимость даже привлекательнее, чем вещи, которые можно подвергнуть логичному анализу.

[про Вилла Антропофф] Идея [возникла] у нас напополам с эстонским режиссером Каспаром Янцисом, моим хорошим другом. Мы очень разные, он представитель эстонской школы – это сатирический подход, юмор специфический. Там был компромисс, я подошел к этому как эстет, отдав ему возможности писать сценарий. Конечно, мы его вместе создавали, писали, обсуждали. По большей части сценарий писался Каспаром. Долгий очень процесс был, это самый длинный фильм, который я когда-либо делал, он занял у нас в общей сложности чуть больше трех лет, несмотря на то что делался на двух студиях, параллельно, то есть было очень много людей вовлечено. Предпродакционный процесс, до того, как мы начали анимацию, был очень долгий и мучительный, разделенный расстоянием, нам нужно было встречаться, обсуждать, встречались часто на фестивалях, жили в одной комнате, было такое забавное время. Но каким-то образом сделали. Фильм получился – наверное, для меня это выброс наболевшего, где-то все время сидело, хотелось высказаться. Сначала начиналось все как сатира на Советский Союз, потом это переросло в общеевропейскую проблему. Что интересно, что фильм стал особенно актуален даже сейчас.

[о любви к Японии] Наверное, это случилось после первой поездки в Японию. Я тогда еще об этой стране практически ничего не знал. Японские друзья меня как-то очень умело ввели в культуру этой страны, мне она очень понравилась, заинтересовала их жизненная философия.


После этого я стал больше интересоваться японской культурой, кино, пересмотрел все фильмы Куросавы. Он мне показался наиболее близким тому, что я делаю, открыл мне глаза на новую страницу японской культуры. Естественно, поэзия Басё, Исса Кобаяси. Да, мне очень интересна Япония, страна и люди.

[...] учителей у меня было много. Не непосредственных учителей, но от которых я много что взял. Я был просто очарован фильмами Норштейна, наверное, через это многие проходили. Я только позже узнал, что на самом деле он русский режиссер, потому что в Латвии он был настолько популярен. «Ежик в тумане» был переведен на латышский язык, многие до сих пор латыши считают его своим фильмом, что очень удивительно. Конечно, Татарский, Ковалев, замечательная студия «Пилот».

[родился в 1970 году] в Даугавпилсе. Это такой русский город в Латвии. Я прожил там довольно немного, потом мы переехали в Ригу. Я все равно чувствую какие-то корни в этом городе, часто там бываю.
У меня нет ничего общего с Россией, поскольку я там никогда не жил. Да, в советское время мы туда часто ездили с друзьями – это было забавно и интересно. Приезжая в Россию, я не чувствую себя связанным с этой страной.

Кадр из фильма Крылья и вёсла, 2009

Я не задумываюсь, кто я такой – художник, аниматор, режиссер. Сложный вопрос. Я люблю рисовать, люблю живопись и люблю перекладывать ее во время, добавлять движение. Я получаю от этого огромное удовольствие, когда вижу, как картина статичная оживает, в ней что-то происходит, она начинает разговаривать, посылать какие-то сообщения. То есть в процессе работы над фильмом у нас идет обоюдный контакт. Это не односторонний контакт с моей стороны. Я рисую персонажа, заставляю его двигаться, и очень часто он мне подсказывает, что я должен с ним сделать, как я должен к нему относиться, куда я должен его поставить. Он мне подсказывает всё время, у нас происходит диалог, иногда даже спор, я говорю: нет, так не будет, по-твоему не будет. Он говорит: нет, будет. Тогда мы находим компромисс. Это интересный процесс на самом деле, это процесс медитации, я вне этого мира, я в другом мире нахожусь, когда работаю.

Я живу тем, что я делаю, – я делаю свое авторское кино. Я считаю, что мне очень повезло, что я могу получить средства от государства на фильм. То есть фактически я живу на государственные деньги, которые выделены на фильм. Но я уже вырос из того времени, когда хочется все время больше и больше. Мне не нужно хватать звезды с неба, мне не нужны дорогие машины, я живу в однокомнатной квартире. Я просто счастлив тем, что у меня есть. То, чем я занимаюсь, мне приносит громадное удовлетворение, я не чувствую какой-то нагрузки.
Говорят, когда деньги портят человека, – когда они есть, их всегда хочется больше, и от этого человек теряет покой, становится раздражительным, у него появляются страхи за будущее. Я, наверное, живу сегодняшним днем. Я сегодня работаю, у меня есть хлеб, у меня есть чай. Что будет завтра – мы не знаем.
Я был в Непале, провел замечательный месяц среди буддистских монахов в монастыре, медитировал, слушал лекции ламы. На многие вещи у меня открылись глаза, я вернулся оттуда другим человеком, с совершенно другими взглядами. Считаю, что много от этого получил, я очень доволен этим. Мне ничего не нужно больше в этой жизни, главное, чтобы все были живы-здоровы, чтобы не было войны, и я мог делать то, что мне нравится.

Должен признаться, что, когда я готовлю новый проект, я абсолютно не уверен в завтрашнем дне, я не знаю, что будет, если у меня не окажется денег на этот фильм. Хорошо, я опять же подхожу с той же философией буддизма: будет завтра, будем решать и думать, что делать.

– Делаете сейчас новый фильм и наверняка не первый год?
– Сейчас только что закончил фильм, готовлюсь начать новый, который год целый уже готовлю, писал сценарий, подготовительный процесс год шел.

– Сколько минут, или вы заранее не представляете формат?

– Я очень четко представляю длину фильма. Я думаю, что это будет семиминутный фильм. Я не могу сделать больше, поскольку я работаю как в каменном веке, мне все очень тяжело дается, каждый кадр, каждый рисунок для меня очень большая ответственность, занимает много времени, я вкладываю туда так много, что я не готов делать большие фильмы.

– Секунда – это сколько картинок?

– Обычно это 12 рисунков, бывает 24. Интересно, когда на стене будет одна секунда, 12 рисунков, которые между собой фактически не отличаются. А что такое одна секунда? Это миг. 12 акварелей.

У меня был очень интересный опыт, когда я делал свой студенческий фильм [видимо, «Дедушкин мёд», 2002] в Швеции непосредственно под камерой, у меня не было никакого видеоконтроля, то есть я не мог видеть, что я уже сделал. Сейчас все эти технологии допускают такую возможность, ты можешь прокрутить уже снятый материал, что-то даже исправить. Тогда это была камера, и я вслепую под ней писал маслом. Что там получалось, я узнавал через две недели, когда получал материал из лаборатории. Эти две недели были для меня стрессом, потому что я не мог продолжать работу, я не мог перестраивать сцену, я должен был ждать. Это был изумительный опыт. Вслепую делаешь что-то, и потом в конце концов через две недели получаешь материал на пленке, смотришь. И это магия, как это все начинает двигаться, работает.
Кадр из фильма В ожидании Нового года, 2016

см. также: Аниматор В. Лещёв

Sunday, March 20, 2016

Ukraine, sandwiched between Kenya and Ghana...

Ukrainians turn out to be among the world’s saddest nations, according to results of the latest United Nations World Happiness Report.

Over the last three years, Ukrainians’ happiness level plummeted as their country moved down 36 positions in the survey.

Ukraine, sandwiched between Kenya and Ghana, took 123rd place among the 157 countries in 2016.

Experts link such a significant decrease in the level of happiness with the turbulent events Ukraine experienced over the past years – Russia’s war against Ukraine, lack of positive changes in government and decline in living standards caused by a weakened economy.

The report includes research from scholars, public activists and leaders of non-governmental organizations. The rankings are based on six variables: gross domestic product per capita, social support, healthy life expectancy, freedom to make life choices, charity and corruption level.

The report was released several days before the World Happiness Day which will be celebrated on March 20.

But Andriy Boychenko, the head of the sociological department of Kyiv-based Razumkov Center, a think tank, told the Kyiv Post that current conditions don’t play so much of a role as the prospects for a better future.

“To be happy, the current situation is not as important for a person as having hope for better changes, or at least expectations for improvements,” Boychenk said. “Today there are very few people in Ukraine who are expecting positive changes.”

Psychologist Valentyna Efimova says that Ukrainians have little chances to feel happy nowadays. Many cannot afford healthcare, lots of Ukrainians are not involved in sport activities as people live under constant psychological stress, without confidence in future betterment.

One way to feel happier is to watch less television as most of its content often causes anxiety and fear, Efimova says.

“Try to find ‘little joys’” such as appreciating good weather, someone’s smile or a compliment, she suggests.

In 2015, 64% of Ukraine’s citizens experienced some sort of stressful situation, according to the results conducted by Kyiv International Institute of Sociology in 2015. Two years earlier the level of stress among respondents was 15 percent lower. Overall, serious illness, feeling of helplessness and job loss are the most frequent causes of stress among Ukrainians.

- source

Saturday, March 19, 2016

In life, there are no happy endings. Anita Brookner (1928-2016)

source: Who chooses not to have a funeral?

The writer Anita Brookner, who has died at the age of 87, requested that no funeral be held after her death. How common is this and what does it mean for friends and family?

When someone dies, the UK government's advice is given in three simple steps. First, get a death certificate from a GP or hospital doctor. Second, register the death. Third, arrange the funeral.
But the writer Anita Brookner, best known for her 1984 Booker Prize-winning novel Hotel du Lac, requested that step three didn't happen in her case, her death notice in the Times saying: "At Anita's request there will be no funeral."

In January, the musician David Bowie didn't have a funeral either - his body was cremated in New York without any of his friends or family present.
This type of ending, where a coffin goes straight from the place of death to the cremator, where it is burned, is known as a "direct cremation".

Catherine Powell, customer experience director at Pure Cremation, which offers services for England and Wales, estimates that 2,000 people a year are now making this choice.
The most common reason is to enable a more "celebratory" event, such as a summer beach party or function at a golf club, to take place weeks or months later. However, some choose it for financial reasons - a direct cremation, including transport and coffin, costs just over £1,000, whereas an average funeral costs £3,600.
A direct cremation involves a company moving the body from a hospital, hospice or home to the crematorium. As with a conventional funeral, the coffin travels along the aisle of the chapel to the cremator, but no ceremony takes place.

However, families and friends can come to watch the coffin's procession. They can touch it and request music to be played. One woman who attended alone "sang her heart out", while the procession of one man's body was accompanied by his two daughters performing "air guitar". But there is no eulogy or other ceremonial aspect.

"What we offer isn't a cheap funeral - it's a simple cremation," says Powell. "That's not right for everybody, but it allows the later remembrance to be more personalised and planned. Often there's no time for some relatives and friends to get to funerals, so it gives them a chance to attend a memorial when one takes place at a better time. It offers more flexibility. The body is the part of the funeral process that people find most difficult to deal with. This takes away that worry for people."

A central question is whether seeing the body (in an open casket) or at least having it in the same room as the mourners is important. In recent years it's become more common to refer to a corpse as "just a shell", wrote William Hoy, clinical professor of medical humanities at Baylor University in Waco, Texas, but he questioned how widely this is actually believed.
He cited the concept of "liminality", described by the early-20th Century anthropologist Arnold van Gennep - that the immediate period following physical death is a "threshold" in which people aren't sure whether to describe them as dead or alive.

Brookner, who nursed her own mother until her death in 1969, said she had read the Bible as a child but had decided there would be "a lot of questions and no answers". She described herself as a "pagan" and supported the use of euthanasia.
The author, who taught at London's Courtauld Institute of Art and was the first woman to hold the Slade Professorship of Fine Art at Cambridge University before becoming an author, never married or had children. It's not been revealed whether she planned for her friends and family, and many thousands of fans, to hold a celebration of her life at a later date.

see also: Happy funerals

* * *
extracts; source: Anita Brookner, the final interview: 'praise is irrelevant'

The bestselling novelist, who won the 1984 award for Hotel Du Lac, lived a reclusive life in her final years. This, her last interview, was conducted by Mick Brown in 2009.

Brookner, who once described her ambition as 'to be unnoticed', rarely gives interviews – has not given one, as far as I can tell, for some 12 years.
Her habit of abbreviating social engagements is legendary. Appearances at parties were always described as 'fleeting'. Someone who lunched with her from time to time reported that no matter how early they arrived Brookner would be waiting. Lunch would be short. Brookner lives in a mansion block in Kensington; a milieu that is familiar from many of her novels.

Brookner lives alone. She has never married, and the preponderance of disappointed spinsters in her books has inevitably tended to give rise to the assumption that she is that person.
'I feel I could get into The Guinness Book of Records as the world's loneliest, most miserable woman,' she remarked in the year she won the Booker.
It is only when you meet her that you can hear the dry, amused, worldly tone that must have informed that sentence as she said it. Her rooms have an elegant, almost austere simplicity.
Along one wall stands a row of bookshelves, lined with well-thumbed volumes of Sartre, de Beauvoir, Proust, a biography of Henry James. Eighteenth-century prints hang on the pale walls. The abiding impression is of stillness, silence and serious-mindedness.

The morning's newspapers have brought the news of the death of the American novelist John Updike.
'I read everything,' she says. 'And I liked him very much. But now, reviewing the situation, I think I prefer the short stories to the novels. The Complete Henry Bech I re-read over and over. I get the sense he was a good-hearted man. Completely unbiased. That's the difference between American and English fiction, I think. In English fiction there's always a slight sneer somewhere in the background.'

Who are your favourite authors?

"Charles Dickens, first and foremost. My father gave me every volume of Dickens, one for Christmas, one for my birthday, until I'd read the lot. I think young people love Dickens. The funny names, to begin with, and the sense of right and wrong. "
"And it's to be Flaubert, obviously. Simenon. You haven't read him? Oh, you should. You'd love it. It's short, workmanlike fiction. He brings it off every time. Henry James. And Proust, of course. With Henry James it's the tentativeness. It's all about betrayal, tiny incidents of bad faith, and that's a very intriguing proposition, and inexhaustible. Proust? Well, it's the inwardness that I like, and the impassive gaze, really. I love that."

Brookner's new novel tells the story of Paul Sturgis, 73 years of age, a retired banker whiling away his remaining days in a Kensington flat (which seems very like Brookner's own).
"I wanted to describe a life without work, which is a great problem, as a lot of people are finding out now," Brookner says. "Life without a context, which is a writer's life, is very unpleasant. I wanted to explore what you do not with a blank page, but with a blank day."
Tellingly, she chooses as her epigraph a quote from Freud – a lifelong hero – "For all its glory England is a land for rich and healthy people. Also they should not be too old."

She was born and brought up in a large Victorian villa in Herne Hill in south London. Her maternal grandfather had emigrated from Poland to Britain, and founded a tobacco factory. He supplied Edward VII with cigarettes.
"He had a manservant who was literally a serf. Presumably my grand-father brought him from Poland. He slept on the floor at the factory. My grandfather, who had some sort of pretensions, would take him out shopping, and would point with his stick at what he wanted picked up, and Mok – that was his name – would go and pick it up and carry it home. Completely feudal. I never met my grandfather. I wish I had."

Her mother, Maude, was a professional singer of lieder and sentimental ballads, who enjoyed some success in America. She gave up her career when she married Newson Bruckner, who had also migrated from Poland to Britain, when he was 16, and had fought for the British Army in the First World War, and then been 'conscripted' into the family firm.
"A devoted, virtuous and unhappy man," Brookner remembers. "Because my mother was unhappy. She thought she married the wrong man. And they were loyal and devoted and all that, and both very unhappy. It took me a long time to find that out."

She was an only child, but the house was seldom empty. There were family friends and relatives – "who I didn't like much" – engaged in what she describes as 'elevated gossip. In those days women were spiteful. It was pre-feminist, and they weren't very kind to each other.'
And then there were the staff – maids and cooks, all of them refugees from Germany who had been taken in by her parents, "all Jewish, as we were. And all very unhappy." She laughs. "Everybody was unhappy."
Art provided another world. "A better world."

After gaining a BA in history from King's College London, she went on to gain a doctorate in art history at the Courtauld Institute of Art.
When, in 1950, she accepted a French government scholarship to study at the Ecole du Louvre in Paris, her parents, furious, cut her off. Brookner felt only liberation. Studying, writing, visiting every gallery and museum within striking distance.
"I loved it. Instantly. And it occurred to me that I wasn't cut out to be a householder. I lived in a hotel, which is an ideal existence. You have no responsibilities. You eat out; you don't make your bed. You go off to work every morning – and I was completely immersed in the work." She pauses. "I've never been so happy."

She returned from Paris to teach art history, first at Reading University, and then, at the invitation of its director, at the Courtauld, where she was to remain until her retirement.
Her father had forgiven her by then; she had a career, a salary, a standing. Her mother's disappointments were tempered when she fell ill and Brookner put her own life to one side to look after her. She died in 1969.

Dr Sarah Symmons, who is now a lecturer at the Department of Art History and Theory at the University of Essex, remembers arriving for her first tutorial with Brookner.
"She had a small office at the top of the building and we went in and there was a lovely smell of scent – she always wore a very nice scent. She had the window open and she was spreading seed for the pigeons on the windowsill; she said that she wanted to stop them cooing while she gave the seminar. This was so disarming and pleasant, so different from what all the other staff at the Courtauld were like. I remember sitting there and beginning to realise that this was a unique sort of teacher – somebody who really wanted to get to know her students, who was extraordinarily good at helping you blossom, and bringing out what was really good in you."

Brookner was an elegant, stylish figure, always beautifully dressed.
"She was terribly thin at a time when it wasn't fashionable. We used to get very worried about her and think, is she ill? And then one day she lent a French book to one of my fellow students and he opened it up and her shopping list fell out. It just said 'One small pot of Marmite' and 'slimming biscuits'. I remember thinking; she's not actually dying, she's quite anxious to be thin.
In tutorials she would produce a pack of cigarettes. They were non-tipped ones, quite low-grade – I was very impressed – and she would smoke her way through quite a lot of these cigarettes in the seminar. We were all encouraged to smoke, which, again, I thought was wonderful. Now, of course, she'd probably be dismissed."

Brookner published her first novel, A Start in Life, in 1981.
"I think I was getting stale as a teacher, and I knew retirement was looming," she says. (In fact, she would not retire until 1989.) "And so I tried to anticipate it. And writing seemed such an exalted profession." She pauses. "Now I'm not so sure. My real work was as a teacher and an academic, and I loved it. This is really just filling the time."

The person who thinks seriously about life, Brookner's books suggest, who proceeds cautiously and conscientiously, will be punished for their virtue, end up alone and dissatisfied, while the person who takes a wholly unreflecting and rather selfish view of life pays no price for it.
"But haven't you noticed that?" She gives an amused smile. "Think of Tony Blair. Unrealistic. Selfish. Happy as a clam!" Didn't Plato say the unexamined life is not worth living? She gives the faintest smile. "Plato could be wrong too. I think the unexamined life is much better. Much more comfortable... Blithe…It's an old-fashioned word. You don't hear it much."

"[happy] at work. At the Courtauld. Teaching. Students! Lovely people! Then I did feel integrated. I felt I was doing what I most enjoyed. I loved the company. I loved the ideas, the images. And I loved the conversation! The exchange was valuable. That was authentic. Everything else was made up. Like the novels. Made up. Displacement activity."

"It's justice that you find in literature, particularly in classic literature, and that is what's so satisfying. In life you are tied to the body, and that takes precedence, I think. In life, there are no happy endings. Because the body gives you away. It lets you down. It betrays you. And you're tied to mortality. And there is no escape. Age is the final betrayal."

She is at her desk by 7 am. She has always written in long-hand – 'I like to feel the words flowing down my arm.'
She does not own a computer. The first sentence is easy, and so is the last. What comes between is 'terrifying'. 'It is actually quite a dynamic process, and very absorbing when you're doing it. But when you've done it, you're rather disgusted. Because it's all over, and you must do it all over again.'
 So no feelings of exhilaration? 'Oh no. Far from it. When it's over, it's over. I mean, I can't remember my books. I can't even remember the names. They're so finished.'

Praise? "Irrelevant. It's the process. Always the process. Actually I don't get many comments on my books. My friends don't read them." She laughs. "They find them depressing. I don't mind." And it doesn't deter you from pressing on… "Oh no. I think most writers are monomaniacs; they just go on. That's probably true of me too."

"It is best to marry for purely selfish reasons." - A Start in Life (1981), quotes

There were 'several' people she might have married, she says, but it was never to come to pass. "I'm not very interesting. I'm very inward-looking. I have no household skills. I can't cook – or rather I don't cook. I doubt that I'd be very comfortable company... And I chose the wrong people, and the wrong people chose me. So it never came about. At the time that was a cause of great sadness, certainly. I'm very good on my own. And I manage, I think, pretty well. But it takes courage."

...two years ago, when she had a spell in hospital. "It was the first time I'd ever been in hospital, and it was so awful… literally dying among strangers. Or that was the fear."

* * *
10 марта 2016 года в возрасте 87 лет умерла британская писательница и историк искусства Анита Брукнер (Anita Brookner).
Она родилась 16 июля 1928 года в Лондоне в семье польских евреев. Получила образование в лондонском Королевском колледже. В 1967 году Анита стала первой в истории женщиной-профессором изобразительного искусства (Slade Professor of Fine Art) в Кембриджском университете.
Брукнер, получившая признание в качестве историка искусства, пришла в литературу, когда ей было за 50. Ее дебютный роман был опубликован в 1981 году. Всего она написала более 20 произведений, в том числе знаменитый «Отель у озера» (Hotel du Lac), за который получила в 1984 году престижную Букеровскую премию. По мотивам этого романа в 1986 году был снят телевизионный фильм, номинировавшийся на девять премий Британской академии телевизионного искусства, из которых получил три.
В 1990 году Анита Брукнер стала командором ордена Британской империи.
Она никогда не была замужем; до самой их смерти заботилась о своих родителях.

Friday, March 04, 2016

Франц Марк - из фронтовых писем/ Franz Marc - WW1 letters (excerpts)

Отрывки из фронтовых писем немецкого художника Франца Марка, а также некоторые из его афоризмов.

Источник ; источник

[1 августа 1914 года Франц Марк ушел добровольцем на фронт, записавшись в кавалерию.]

Эльзас / Ротхаус, 1 сентября 1914, письмо к жене Марии:
Д...,
Сегодня я впервые нёс вахту. Стояла чýдная звездная осенняя ночь с таинственной, волнующей атмосферой. Насколько это отличалось от скучных гарнизонных дежурств! Черный кофе из фляги способствует хорошей службе. Я стараюсь растянуть его как можно дольше.
Эта территория сильно изуродована шедшими здесь битвами. [...]
Я не вижу прямой угрозы, но, понятное дело, все здесь очень тревожно.
Ожидаемое направление: Sâles, но мы все еще ждем приказа. Я чувствую себя совершенно спокойно и невозмутимо, не страшась грядущих трудностей.
Армейский хлеб из полевых пекарен – единственная наша пища. Мне больше ничего не надо, я сохранил свой неприкосновенный запас, купленный в Мюнхене, на будущее – кто знает, куда нас перебросят. Все еще надеюсь, что это будет Бельфор, через Эпиналь [города во Франции].
Мой поклон всем N.

В Sâles, 2 сентября 1914, письмо к жене:
Дорогие мои в Риде [Ried, муниципальный район в Баварии, Германия].
Сегодня я совершил первый отчетный выезд верхом (30 км). [Ф. Марк служил в кавалерии]
Я счастлив; именно этого я и хотел – быть кем-то вроде адъютанта всего эскорта.
Вместе с лейтенантом Хэклем [Hackl] (он – государственный архитектор в В., и отлично знает Зиндельсдорф [Sindelsdorf, муниципальный район в Баварии, Германия]!
Мы проскакали до самого Ремомекса [Remomeix, северо-восток Франции], где, прямо перед нами, немецкая пехотная артиллерия с западного холма бомбардировала огромную противопожарную полосу; и даже французские батареи, стоявшие за горой.
На военной дороге Sâles – Dié идут жестокие вооруженные столкновения; я чувствовал себя хорошо, будто всегда был солдатом; мы рвали фрукты с деревьев; на выезде с собой у нас было даже вино. Нам пришлось скакать с донесениями в штаб-квартиру нашего отряда.
Теперь, за полдень, я спокойно сижу на телефонизированном посту (в отеле в стиле классицизма) рядом с городским рынком, готовый принимать могущие поступить распоряжения. Таким образом, у меня есть несколько часов досуга, отдохнуть и понаблюдать за причудливыми событиями на рынке в Sâles, этакий «Лагерь Валленштейна» [первая часть драматической трилогии Фридриха Шиллера, 1799 год], только в реальной жизни.
Наше продвижение вперед зависит от распоряжений, которые я получу по телефону.
Готовим мы себе сами, прямо на позиции, где стоим биваком.

6 сентября 1914, северо-восточная Франция [La Croix-aux-Mines near Lavaline], письмо к жене:
Вчера мне было приказано отправиться в штаб-квартиру дивизии для получения инструкций. В 3:30 я мог, наконец, поспать – на лугу, под открытым небом, подстелив непромокаемый плащ и завернувшись в шинель. В 4:30 я проснулся: теперь такое бывает часто. Тело уже совсем привыкло по максимуму пользоваться коротким, лишенным сновидений сном. На службе учишься подобному энергетическому равновесию.

Сегодня мы вернулись на атакующие позиции; французы опять немного отступили; наши позиции считаются самыми непростыми за время ведения военных действий. Немцы продвигаются очень, очень медленно, с огромными потерями, – но продвигаются!
Трупный запах, распространяющийся на многие километры, чудовищен. Для меня он хуже, чем зрелище убитых людей и лошадей.
...Эти артиллерийские сражения отмечены чем-то невыразимо грандиозным и мистическим.
Физически я в хорошей форме; желудку помогает красное вино. О ревматизме я больше и не вспоминаю.

Из письма к жене Марии, 12 сентября 1914 (источник):
В артиллерийских боях есть нечто мистическое и грандиозное...
Я не изменил мнения об этой войне... Просто мне кажется вялым, ничтожным и безжизненным – считать её пошлой и глупой. Я мечтаю о новой Европе.
Я... вижу в этой войне исцеление, пусть и жуткое; дорогу к нашим целям; она очистит Европу, подготовит её... С Европой происходит то же, что было с Францией во время революции.
Эта война не превратила меня в реалиста – напротив: я настолько ясно вижу реющий за сражениями, за каждой пулей смысл, что реализм, материализм окончательно исчезает. Битвы, раны, передвижения, всё кажется таким нереальным, мистическим...

Hageville, северо-восток Франции, 11 ноября 1914, письмо к матери:
Дорогая мама,
Сюда потихоньку начинает пробираться осень, дни становятся холоднее. Мы, немного пристыженные, сидим в уютных казармах, думая о наших братьях по оружию на передовой, в траншеях и орудийных окопах. Единственное утешение в том, что они – победители, хотя продвижение очень медленное; кольцо вокруг вражеской армии смыкается всё плотнее и настойчивее; по крайней мере, мы не несемся вперед, сломя голову, как было у Vosges или в августе и сентябре, по возможности оберегая людские ресурсы.

Hageville, 16 ноября 1914, письмо к жене Марии:
Д...,
[...]
Как мои дела? В звании сержанта я назначен командиром третьего взвода, без возложения особых обязанностей, поскольку я верховой курьер колонны. Со мной в комнате живут два капрала и Стефан, очень милый человек, садовник (он хочет после войны навестить нас и дать советы по поводу ухода за садом).
Нормальная койка у меня одного – остальные спят на сенных матрацах. [...]

5 декабря 1914, письмо жене:
Д. M.,
[...]
Сегодня вечером я буду выступать в роли Святого Николая и пугать французских детишек своей громадной шубой и длинной бородой. У меня уже приготовлен небольшой мешочек с орехами и тому подобным. Сколько еще сумасбродных ситуаций может выпасть на долю человека?
Подобные развлечения не в моем характере, но поскольку никто, кроме меня, не говорит по-французски, я согласился. [...]

11 декабря 1914, Hageville, из письма жене:
Д...,
Сегодня нас подняли по тревоге. Дивизия выдвигается вперед для защиты позиций в Pont-a-Mousson (это пограничная зона). Там (по данным недавних официальных отчетов) снова и снова прорываются большие группы французов.
Но вскоре мы опять должны вернуться в Hageville; и я — как руководитель и ответственный за казармы — должен буду оставаться там. Лейтенант O., всегда очень ко мне расположенный и принимающий состояние моего здоровья гораздо ближе к сердцу, чем оно того заслуживает, добился для меня этой должности. Наверное, я мог бы и отказаться, но здесь, на войне, мой принцип: принимай всё, что тебе дается. Я сразу согласился и подумал о тебе. [...] В последние дни снова идет жестокое сражение; от орудийного огня непрестанно дрожат и звенят окна.
Интересно, что будет с нашей рождественской почтой? Скорее всего, пролежит до тех пор, пока все не вернутся в Hageville!
С Рождеством!

22 декабря 1914, Mühlhausen, из письма жене:
Д...,
[...] Я очень рад, что ты так позитивно принимаешь мои идеи; сейчас я работаю над третьей статьей; есть много сложностей, от меня это требует напряжения сил, но, надеюсь, тебе она тоже понравится. По сути, это оборотная сторона той медали, которую я шлифовал в предыдущей статье. Боюсь, что мои рассуждения покажутся трактовкой милой и гладкой, хотя и утопичной; против такого мнения я буду бороться особенно яростно.
Воплощение моего вúдения будущего, которое я смогу проверить только посредством живописи (но я искренне надеюсь, что появится тот, кто сумеет воплотить это в литературе, философии и этике). [...]

27 декабря 1914, Bertsch Weiler (south Gebweiler), письмо жене:
Д.,
Я рад оказаться чуть в стороне от шума войны. Физически я чувствую себя таким отдохнувшим и свежим, что грядущие тяготы меня не пугают. Теперь люди и кони защищены гораздо лучше, чем в первые дни войны, когда по неопытности делалось много ошибок. [...]
Битвы пехотинцев, свидетелем чему я был вчера, гораздо ужаснее всего того, что я до сих пор видел. Я был потрясен их отвагой, а также равнодушием и почти мистической радостью, с какой солдаты встречают смерть и раны – конечно, эта обстановка способствует примирению с судьбой. Теперь наша артиллерия действует блестяще, гораздо лучше, чем поначалу. Прошлой ночью мы оставались в Wattweiler, откуда вели огонь. Я две ночи почти не спал, а потом приспособил отличную соломенную скирду – заснул как убитый.

2 января 1915, из письма жене:
Д.,
В отличие от вчерашней погоды, сегодня льет дождь. Туман такой плотный, что стрельба кажется чем-то немыслимым.
Зато вчера днем орудийный огонь был ужасен; до сих пор я не слышал ничего подобного; всех трясло, все вокруг пронзительно кричали. Многие деревни сожжены.
Странная война; и речи нет о каких-либо систематических попытках прорыва со стороны французов. Обычно мы даем французам возможность начать. Едва они совершают первое «приветствие» гранатами, мы делаем то же. Далее следует одна дуэль за другой, покуда та или иная сторона вдруг теряет терпение и, после «изучения» вражеских позиций предшествовавшими единичными выстрелами, начинает неистовые залпы; на самом деле, очень важно, которая из сторон в итоге прибегает к этим залпам.
Если обстрел прошел удачно, враг затихает, дабы не раскрыть свои позиции еще больше.
Вчера мы пытались уничтожить пару французских орудий на горе. В «наказание» французы подожгли городок Sennheim (фр. Cernay) на северо-востоке Франции. В ответ мы открыли огонь, и запылал расположенный неподалеку Thann.
[...]

7 января 1915, к жене:
Д.,
Я наконец-то могу выслать тебе статью номер 2, в оценке которой я не так уверен, как было со статьей номер 1. Она содержит массу информации, местами даже слишком плотной, но, тем не менее, изменить я ничего не смог. [...]
До начала войны все эти рассуждения были немыслимы, а возможно, даже и не существовали. [...]

20 февраля 1915, к жене:
Д.,
Все сто афоризмов написаны. Получилось сделать это быстрее, чем я рассчитывал, поскольку у меня выдалось несколько очень спокойных дней. Я пробежал написанное еще раз и местами изумился сложности, которую они представляют для читателя. В напечатанном виде, конечно, афоризмы станут более доступными и понятными; я писал в моей комнате (она такая тесная, что не помещается стол – так что я мог писать только положив блокнот на колено)! Не торопись, снимая копию с моих записок, не слишком напрягайся.
Афоризмы в целом настолько компактны, а отдельные мысли так спрессованы, что читателю придется внимательно вчитываться в каждое слово, чтобы постичь смысл до конца. [...]

Афоризм
Всё имеет свою поверхность и свою суть; внешность и сердцевину; маску и истину. Мы только и делаем, что неуклюже возимся на поверхности, никогда не проникая в суть, мы живем на свету вместо постижения сущности вещей; маски вещей настолько нас ослепляют, что мы не способны найти истину – что это говорит о внутреннем определении вещей?

Апрель 1915, из письма к жене:
Нечистые мужчины и женщины, меня окружавшие (и в особенности мужчины) не затрагивали моих подлинных чувств; тогда как естественное ощущение жизни, которым обладают животные, заставляло всё хорошее во мне трепетать.

[«Судьбы животных» - самое известное полотно Франца Марка. Он закончил его в 1913 году, когда «всё общество было пронизано ощущением грядущего катаклизма». На заднике картины Франц Марк написал: «И всё живое пылает в агонии» ("Und Alles Sein ist flammend Leid").]

17 апреля 1915, к жене:
Д., [...]
Кёлер (Koehler) написал мне сегодня, на открытке с репродукцией моей картины «Судьбы животных» [подзаголовок «Деревья обнажают свои кольца, животные – свои жилы»]. Вид её очень поразил и опечалил меня. Это словно предчувствие нынешней войны, сокрушительной и жуткой, и мне трудно поверить, что эта картина написана мной! По крайней мере, на размытой фоторепродукции картина дышит такой непостижимой неподдельностью, что у меня мороз по коже. Создание подобных картин «перед» войной, а не в качестве бестолковых воспоминаний «после» войны – это соответствует художественной логике. Поэтому следует писать конструктивные, пророческие картины, а не памятные сувениры, как это обычно принято. Раньше это загоняло меня в тупик, но теперь я знаю, почему должно быть именно так. Но те старые картины [работы самого Франца Марка, созданные до войны] из осеннего Салона, несомненно, воскреснут вновь... […]
Всё накопившееся в душе вызывает болезненную апатию, невосприимчивость. Но сейчас я принимаюсь спокойно делать наброски в моем блокноте. Я успокаиваюсь и выздоравливаю.
Фрц

(рисунок Ф. Марка из фронтового блокнота)

Афоризм
Наружность вещей, так же, как и слова, обманчива. Тот, кто стремится добыть знание из слов, должен полагаться не на них, но - между ними, за ними, и нащупывать свой путь в поиске истины; ведь даже слова – это лишь изображения на переднем плане, они субъективны в своих повседневных проявлениях.
Здесь тоже применима наша основная идея: сто шагов познавания, взгляда в глубину, проникновения в суть вещей. Наука поднимает нас на второй уровень познания, и всё остальное последует. Искусство – второй, дополнительный лик вещей; поэзия – вслушивание в дополнительное звучание слов; размышление – распознавание дополнительного значения событий.

(Франц Марк с женой Марией, июнь 1915)

30 июля 1915, письмо жене:
Д.,
[...]
Деревня, у которой мы сейчас стоим, называется Haumont и расположена в часе езды от Hageville (на северо-востоке Франции). Но, конечно, мы находимся позади, чуть дальше от линии фронта, меж двух аэродромов. В течение дня вокруг нас гудят самолеты, в небе беспрестанно что-то происходит. А когда самолетов нет, над полями и болотами парят валькирии, ястребы и соколы. [...]
Я больше не выношу разговоров о политике. Война приняла свое направление, сегодня никто не в силах это изменить, сократить её или продлить. Даже Америка. Сейчас мне кажется очевидным, что всё происходящее имеет четкую внутреннюю логику, социалисты могут использовать её в качестве ужасного рычага, средства воздействия против «правителей». Всё, что происходит сегодня, люди никогда не смогут забыть.
Искусство ступило на новый путь к вечной жизни. Я сегодня совершенно не способен сосредоточиться, всё кажется смутным и запутанным. Ничего я так страстно не желаю, как возвращения домой. [...]
Приветствую тебя со всей силой любви и привязанности,
Твой Фрц

30 сентября 1915, к жене:
Д., [...]
Моё повышение почти подтверждено; я служу в звании офицера территориальной армии. [...]

Наступательные бои меня больше не пугают. Неприятель тут и там обстреливает наши позиции, превращая в их руины и обломки, принуждая нас отступать, – но окончательно отбросить нас он не в силах; с обеих сторон – чудовищные потери. [...]
Прилагаю, снова, несколько рецензий. Франкфуртская газета ‘Frankfurter Zeitung’ сегодня опубликовала обо мне длинную статью. Если бы только всё это прекратилось. Мне всё кажется таким бессмысленным, глупым и неправильным – даже мои картины. [...]

Афоризм
Мы будем жить в двадцатом столетии среди незнакомых лиц, новых образов и невероятных звуков. Многие, лишенные внутренней страсти, просто застынут, не чувствуя ничего, кроме холода – находя убежище в обломках собственных воспоминаний. Горе демагогам, желающим вырвать их оттуда. Всему свое время. Своё время и миру.

1 октября 1915, к жене:
Д., [...]
Вчера я писал тебе о том, что неожиданно был произведен в уоррент-офицеры [категория военнослужащих между сержантским и офицерским составом], а через несколько недель мне дадут звание лейтенант. Для всех наиболее приемлемо, чтобы я оставался с колонной сопровождения; мне не нужно сдавать экзамен или предъявлять рекомендации. (Возможно, потому, что однажды я упомянул о твоих родственниках, погибших в офицерских чинах). [...]
На западном фронте мы надеемся постепенно восстановить главенствующее положение. Все чувствуют облегчение в связи с наконец-то начатой атакой. Снова ожила надежда, что это решит исход войны. Масштабы кровопролития с обеих воюющих сторон ужасны, но никто не знает иного выхода из всего этого; никто ведь не может сказать: давайте всё прекратим и позволим французам и русским захватить нашу страну. [...]
Будь здорова, с веселым сердцем вспоминай меня и думай о нашем будущем.
Твой Фрц

Афоризм
Ницше заложил мощную мину, идею о воле к власти. Она чудовищно взорвалась, вылившись в великую войну. С окончанием войны придет конец и этой идее. Из воли к власти возникнет воля к форме.

13 октября 1915, письмо к жене:
Д., [...]
В эти дни, мне кажется, происходит поворот в войне – её конец быстро приближается, я его уже вижу. Я вдруг снова начал смотреть в будущее с оптимизмом. [...] Сейчас я уверен, что вероятнее всего конец войне будет весной 1916-го, если не чуть раньше. Беспомощность союзных войск на стратегической шахматной доске слишком очевидна. [...]

Афоризм
Не за горами тот день, когда европейцы – те немногие европейцы, которые еще останутся – внезапно с болью осознáют нехватку у них формальных концепций. Тогда эти несчастные люди оплачут свое жалкое положение и станут искателями формы. Они не будут искать новую форму в прошлом, во внешнем мире, или в стилизованных явлениях природы, но будут возводить свою форму изнутри, в свете своих новых знаний, которые превратили мир старых мифов в мир форм, а старый взгляд на мир – в проникновение в суть мира.
(написано под Верденом, 1915; источник)

Письмо к жене:
Новый 1916-й год!
Д., счастливого и благополучного Нового года!
Итак, сегодня мы увидели лик нового 1916-го!
Мир обогатил свою историю, простирающуюся на тысячи лет назад, самым кровавым годом за все тысячи лет существования мира. Страшно вспоминать, страшно думать, что всё это – тщета; всё – из-за недопонимания, из-за неумения стать по-человечески понятными друг для друга! И подобное происходит в Европе! Нам необходимо заново обдумать, заново обучиться всему, – чтобы справляться с этой монструозной психологией действия, и не только ненавидеть, высмеивать её – или рыдать над нею; но понять основную её причину и сформировать контр-доводы. [...]

Афоризм
Искусство – это редкость. На протяжении длительных периодов истории, когда искусства не было, это название давали чему-то другому, похожему, или совершенно несхожему. Возможно, в этом есть необходимость; но когда подобная утилитарность притязает на искусство – мы, по сути, искусства лишаемся; нет более воли к форме.

2 февраля 1916, к жене:
Д.,
Я очень рад известию от В. о том, что ему снова удалось что-то продать; новый рисунок с изображением овцы и две гравюры. Чтобы на ближайшее время у тебя в распоряжении было бы достаточно средств, я вышлю еще 100 марок; чтобы упростить дело, отправлю их на адрес моей матери, – дабы не возникало недоразумений по поводу принятия денег. [...]
Я воспринимаю войну как процесс исцеляющий – подобно любой (даже самой опасной) болезни; никакого иного смысла в ней, конечно, нет; я не хочу клеймить и искоренять войну как таковую – но лишь её первопричины. [...]
Мы должны направлять наши помыслы не против войны – но против самих себя, и делать это надо немедленно. Нет ничего более самоочевидного, более преступного, чем эта война. Никто не видит этого – или, по крайней мере, в глубине души никто не хочет видеть.

Афоризм
«В начале было Слово». До появления формы всегда бывает идея. Прежде чем готика стала стилем, она уже существовала как нечто истинное; пламенные помыслы как священное знание; иерархия святых, обретшая в готических соборах свою высшую форму и формулу в мудрых мыслях.

6 февраля 1916, к жене:
Д.,
Если бы ты увидела меня сегодня, ты бы совсем потеряла надежду на «реальность» или моё здравомыслие. Я стоял на огромном сеновале (отличная студия!) и расписывал брезентовые тенты [и чехлы для укрытия артиллерии] в технике, как выражается малыш Вальтер, «9 Кандинского»! Вся затея была вполне безобидной – «искусства» в данной деятельности не было; по крайней мере все вокруг были в этом убеждены; я же сам, занимаясь этой росписью, испытывал странные чувства. Она преследовала весьма практическую цель: сделать расположение орудий незаметным для разведки с воздуха – спрятав их под брезентовыми чехлами, расписанными в стиле грубого пуантилизма, одновременно принимая во внимание расцветку близлежащей территории (имитирование).

[Франц Марк создал серию из девяти таких «росписей по брезенту», в стилях, которые варьировались «от Мане до Кандинского»; причем, по словам художника, именно Кандинский наиболее эффективен против самолетов противника, летающих на высоте в две и более тысяч метров].

Афоризм
Этот европеец пересекает свою новую страну, слеп и глух. Его ноги онемели, поэтому он не чувствует камней, как которых стоит; не чует под собой истины или центра, средоточия своего времени. Он до сих пор уверен, что находится среди песка и булыжников прошлого, он суетится словно дитя – таков этот европеец, бесчувственный, неискушенный, знающий мир европеец – с отчаянно жалким, алчущим сердцем, новый готический мастер без купола и библии, без образа и формы, – новое аморфное европейское мышление.

7 февраля 1916, к жене:
Д., [...]
Третья зимняя кампания? Ни за что!

Афоризм
Творческий человек чтит прошлое – оставляя это прошлое в покое и не рассуждая о нем. Трагедия наших предков в том, что они, подобно алхимикам, хотели превратить в золото освященную столетиями пыль. Они утратили там своё «богатство». Они обшарили культуры столь многочисленные, что утратили бесхитростную способность творить свою собственную культуру.


17 февраля 1916, из письма к матери:
Дорогая мама,
Я понимаю тебя, когда ты говоришь о смерти так спокойно, словно она тебя совсем не пугает. Я чувствую то же. На этой войне мы сами можем это проверить – возможность, которую в иных условиях жизнь предлагает редко, ведь в повседневной жизни мы, как правило, не сталкиваемся со смертельными угрозами, или, по крайней мере, не верим в них.
На этой войне мне не приходило в голову искать опасностей и смерти, как случалось в былые годы, в те дни, когда смерть увертывалась от меня; те времена давно миновали!
Сегодня я встретил бы смерть с горечью и печалью, – не из страха – нет ничего более успокоительного, чем надежда на отдых, даруемый смертью, – но потому, что у меня осталась неоконченная работа, требующая завершения и наполняющая все мои мысли. Вся моя воля к жизни коренится в ненаписанных еще картинах.
Во всех иных смыслах, в смерти нет ничего устрашающего, это всеобщая участь, постигающая каждого и возвращающая нас назад, к нормальному «бытию». Пространство между рождением и смертью – это исключение, таящее так много страха и страданий. Единственный истинный, неизменный, философский отдых и утешение – это осознание того, что упомянутое исключительное состояние минует, и что «я-сознание», вечно беспокойное, непостижимое, недосягаемое, снова потонет в дивном покое до-рождения... Для того, кто жаждет чистоты и знания, смерть является спасителем.

Афоризм
Вековая вера в цвет будет усиливаться вследствие десенсибилизации [утрата, нивелирование чувствительности], и превзойдет материю в восторженной страсти и искренности; подобно тому, как в старину из отрицания идолов возникла вера в Бога. Цвет освободится от материальности – придя к имманентной жизни в согласии с нашей волей.

27 февраля 1916, из письма к жене Марии:
Д.,
Это самые чудовищные дни за всю войну. Расположение французов смято. Ни один человек не в состоянии охватить воображением бешеную ярость и жестокость немцев, стремительно движущихся вперед. Несчастные лошади! Разумеется, это мгновение должно было наступить, когда войска развёрнуты. И именно в самой укрепленной точке двойного фронта: Верден – вот что по-настоящему неожиданно. [21 февраля 1916 года германские войска начали наступательную операцию в районе крепости Верден, получившую название «Битва при Вердене», или «Верденская мясорубка»] [...]
Фрц

Афоризм
Будущее неизменно поддерживает творцов. Творцы всегда будут подтверждать будущее, а не настоящее, потому что это всегда – уже прошлое. Прошлое не ниспровергают нечестивыми руками, но священными трудами.

2 марта 1916, письмо к жене Марии:
Д., [...]
Мы, так же как и вы, лихорадочно ожидаем исхода этой масштабной борьбы (гигантской бойни), которой не описать никакими словами. Я ни на минуту не сомневаюсь в капитуляции Вердена. [...]
Долгие дни я видел лишь самые ужасающие сцены, которые только может вообразить человеческий разум...
Сохраняй спокойствие и не волнуйся; я вернусь к тебе – война закончится в этом году. Я вынужден закончить на этом: отбывает поезд с ранеными, которым я отправляю это письмо.
Будь здорова и спокойна, как я.
Фрц

[Битва при Вердене — совокупность боевых действий немецких и французских войск во время Первой мировой войны на Западном фронте, проводившихся с 21 февраля по 18 декабря 1916 года. Одна из крупнейших и одна из самых кровопролитных военных операций в Первой мировой войне и истории вообще, вошедшая в историю как Верденская мясорубка, хрестоматийный пример войны на истощение.
Никаких тактических и стратегических результатов сражение не принесло — к декабрю 1916 года линия фронта сдвинулась до рубежей, занимавшихся обеими армиями к 25 февраля 1916 года.]

Афоризм
Мы живем в тяжелое время,
Напряжённые наши мысли –
Всё станет еще более тяжким.

4 марта 1916, из письма к жене:
Д., [...]
О, да, в этом году я вернусь домой, в мой родной невредимый дом, к тебе и к моей работе.
[В апреле 1914 года Франц и Мария Марк купили небольшой сельский домик в Риде. По воспоминаниям Кандинского, эта покупка стала «исполнением одного из величайших желаний Франца». - см. статью]
Среди нескончаемой череды жутких разрушений, где я нахожусь сейчас, мысль о возвращении домой осенена ореолом настолько чудесным, что трудно описать.
Береги мой дом и себя, твою душу и тело, всё, что принадлежит мне, что соответствует мне!
В настоящее время наша колонна разбила лагерь в до основания разрушенном поместье с зáмком. Ранее здесь была передовая французских войск. В качестве кровати я использую клетку для кроликов, перевернутую вверх дном – я заполнил её сеном, убрал решетку и переделал в защищенное от дождя жилище. Конечно, я раздобыл достаточно одеял и подушек, так что внутри можно отдохнуть вполне комфортно.
Не тревожься, моё здоровье и я сам с легкостью вынесем всё это.
Я чувствую себя нормально и берегу себя.
Спасибо тебе огромное за чудесное письмо к моему дню рождения!
Фрц

[В этот же день около 4-х часов пополудни Франц Марк был убит.
Незадолго до смерти он записал:
«Как хорошо и утешительно – знать, что дух не может умереть; ни при какой боли, ни при каких отрицаниях, ни в какой пустоши. Это знание делает уход легким».]

Перевод с английского, подбор фотографий - Е. Кузьмина, автор блога

См. также: Франц Марк - биография, живопись;
Цитаты

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...