Sunday, June 22, 2014

о вере, буддизме, религиях и толерантности/ Robert Thurman, from interview

Роберт Турман: Религия – это институт, который оказывает людям духовные услуги – помогает им в их развитии, учит, как улучшить свою жизнь, как самим стать лучше и чище.
Но когда религии превращаются в крупные организации, то они начинают пытаться контролировать своих последователей, как будто это их собственность: ты должен подчиняться, должен верить, должен сражаться с иноверцами. Это приводит к трагическим последствиям, преследованиям и религиозным войнам.
Все сказанное касается разных конфессий, в том числе и буддизма. Недавно мы стали свидетелями, как буддисты в Бирме преследуют мусульман. Но даже если в прошлом буддисты терпели насилие от мусульман, это не значит, что теперь они имеют право истреблять своих соседей.

Когда религиозные институты поддерживают больницы, школы, дома для неимущих – это хорошо. Но если религия присоединяется к политикам и правителям, благословляя их войны, – это уже не религия.
источник

*
Отец голливудской звезды Умы Турман, друг Далай-ламы, известный американский буддолог, профессор Роберт Турман (Robert Thurman) в интервью РИА Новости.

— Вы сейчас осмотрели выставку «Репрессированный буддизм», рассказывающую о гонениях, которым подвергались в Советском Союзе буддисты и буддийское духовенство. Насколько важно для буддистов хранить память о подобных испытаниях в контексте их религиозной философии и понимания времени — ведь у буддистов, в отличие от христиан, нет линейного восприятия истории, их мироздание закольцовано. Какая разница, что происходило в каком-то веке в какой-то стране?

— Конечно, буддистам важно это помнить, чтобы развивать в себе сострадание, а не для того, чтобы культивировать в себе горечь, обиду, гнев и постоянно думать, что какие-то плохие люди совершили такие ужасные вещи. Но на деле зачастую оказывается, что эта память негативно влияет на людей, человек озлобляется — вот что мы имеем в результате. Прошлые беды становятся оправданием для дурных поступков в отношении других людей, от которых ждут новых неприятностей.
Но суть в том, что, вспоминая такие события, мы должны понимать: подобное действительно может случиться; люди действительно могут совершать ужасные вещи друг с другом. Поэтому мы должны быть очень внимательными, не чинить зла друг другу сегодня, не допускать повторения подобных событий в будущем. Вот в чем смысл памяти о временах бедствий.

— В современном мире много конфликтов. Все буддисты сегодня — граждане той или иной страны. Их ценности не допускают насилия, зла, но что делать буддисту, если его призывают в армию для участия в войне на одной из сторон?

— Это трудный вопрос для них. Прежде всего, я должен сказать: буддисты не лучше остальных людей. Например, в Шри-Ланке буддийская организация преследовала индуистов — тамилов. И сейчас в Бирме некоторые члены одной буддийской организации притесняют исламских беженцев, живущих в стране. Буддисты не идеальны, они тоже совершают дурные поступки.
Есть и такие, кто считает, что буддизм — прежде всего религия. Такие люди называют себя буддистами, но не развивают в себе сострадания. Этот буддизм — только на словах.
Если мы хотим попытаться стать просветленными, нам следует развивать разум и доброту. Любой человек, принадлежащий к какой угодно религии, может это сделать. Даже человек неверующий.
Если вы вынуждены вступить в армию, это сложный вопрос. Когда вам угрожают тюрьмой за отказ идти в армию, вы можете отказаться от военной службы, сославшись на свои убеждения, как делается в Штатах. Тогда вам придется принять на себя все тяготы военного времени, даже оказаться в тюрьме. Зато вы не будете никого убивать. С точки зрения буддизма, это правильный выход.

— А что делать буддисту, если на его страну напали?

— Буддизм позволяет обороняться. Если кто-то вторгся в вашу страну, вы можете попытаться изгнать захватчиков, применяя минимум насилия. Это не противоречит буддийской этике. Буддисты, прежде всего, практики, они не фанатики — даже в отречении от насилия.
Вы должны сдаться, если у вас не достаточной сил для противостояния (иначе последующая оккупация грозит новой волной насилия). Но вы можете сопротивляться, если уверены, что сумеете прогнать агрессоров. Но сами, движимые желанием отомстить, вы не должны вторгаться на их территорию.

Буддийской традиции тысячи лет, она уже отрефлексировала эти вопросы. И исключения из правил жестко контролируются этическими нормами. Прежде всего, это касается ненасилия. Если все люди на планете займут такую позицию, заявят властям, что больше не будут участвовать в их войнах, то лидерам стран придется задуматься о других методах.

— Сегодня очень многие люди — в Европе, США, даже в России — обращаются к буддизму. Почему это происходит? Хорошо ли это?

— Я думаю, что тут стоит обратиться к авторитету Далай-ламы. Он утверждает, что массовое обращение людей в буддизм не самая лучшая идея. Я имею в виду формальное обращение, когда человек заявляет: «Всё, теперь я буддист». Такое «обращение» людей в новую веру приведет лишь к тому, что экстремистски настроенные представители других религий сочтут буддизм своим врагом. Хорошо родиться евреем — у них доброе отношение к другим религиям. Но остальные люди далеко не все так благосклонно настроены к иноверцам.

Есть три религии — христианство, ислам и буддизм, представители которых убеждены, что лучше всего быть именно христианином, именно мусульманином или именно буддистом.
Далай-лама говорит, что в современном мире подобное противостояние должно прекратиться. Следует изучать религии друг друга, духовные практики всех вероисповеданий, которые позволяют совершенствовать личность. Но важно при этом хранить верность своей родной религии, если можно так выразиться, в социальном и культурном смысле. Важно сохранять веру своей бабушки.

И мне Далай-лама это сказал, хотя я не был образцовым христианином. Но не был я ни материалистом, ни нигилистом, как это часто бывает среди ученых.
Буддизм для меня стал возвращением домой. Я имею в виду контекст моей прошлой жизни, тогда я был монголоидным или тибетским буддистом. Конечно, Далай-лама не упрекает меня за обращение к буддизму. Но вы должны понять: быть в этой, нынешней жизни христианином возможно в полной мере, только если не разрывать при этом связь с вашей верой в предыдущем воплощении. Так что лучше храните веру вашей бабушки.
Если ваша бабушка была материалисткой, лучше будьте материалистом.
Но при этом научитесь развивать в себе сострадание, научитесь развивать эрудицию, мудрость. Этому учит Далай-лама. Я лично думаю, что это лучшее, чему люди в современном мире могут научиться у буддистов, оставаясь при этом католиками, православными христианами, мусульманами, да кем угодно.

А еще необходимо прекратить противостояние мусульман и христиан. Экстремизм и фанатизм опасны: они делают людей несчастными, толкают их к жестокости. Я считаю, что представителям разных религий следует немного подкорректировать свои догмы, чтобы больше не внушалось, будто если кто-то исповедует другую веру, то он — «неверный» и надо его убить.

— Но как остановить межрелигиозные споры и конфликты? Как наладить межрелигиозный диалог?

— Когда мусульмане контролировали Испанию, они терпимо относились и к евреям, и к христианам. Они, конечно, доминировали, но не принуждали никого принимать ислам. Я говорю о времени, предшествовавшем Ренессансу. Христиане, в свою очередь, в разные времена основывали университеты, такие, как, например, Гарвард, где тоже толерантно относились к другим религиям и не говорили, что для того, чтобы там учиться, необходимо, например, перейти в протестантизм. Кто-то в таких заведениях, конечно, мог негативно относиться к мусульманам или католикам, но у самого института такой позиции не было.

Если обратиться к богословию, то Иисус ведь никогда не говорил, что ненавидит мусульман — их тогда вообще еще не было. Он также не говорил, что ненавидит евреев — он сам был еврей. Тогда почему христиане себя так ведут? Будда не говорил, что ему не нравятся христиане или мусульмане. Мухаммед не говорил, что не любит буддистов — он даже не знал об их существовании. Возможно, религиозным лидерам стоит провести со своими народами просветительскую работу, призвать их к толерантности.
источник

Николай Николаевич Никулин (1923 — 2009), фронтовик, профессор, писатель/ Nikolay Nikulin - work and life

см. мои выписки из книги, часть 13; полностью по ссылке

Послесловие к книге

Эта рукопись возникла в основном осенью 1975 года.
В нее были добавлены дневники боев 311 с. д., написанные в 1943 году и глава «Сон» — 1945 года. Еще несколько незначительных подробностей в разных местах добавлены позже. В целом же эти записки — дитя оттепели шестидесятых годов, когда броня, стискивавшая наши души, стала давать первые трещины. Эти записки были робким выражением мыслей и чувств, долго накапливавшихся в моем сознании. Написанные не для читателя, а для себя, они были некой внутренней эмиграцией, протестом против господствовавшего тогда и сохранившегося теперь ура-патриотического изображения войны.
Прочитав рукопись через много лет после ее появления я был поражен мягкостью изображения военных событий. Ужасы войны в ней сглажены, наиболее чудовищные эпизоды просто не упомянуты. Многое выглядит гораздо более мирно, чем в 1941 — 1945 годах. Сейчас я написал бы эти воспоминания совершенно иначе, ничем не сдерживая себя, безжалостней и правдивей, то есть, так как было на самом деле. В 1975 году страх смягчал мое перо. Воспитанный советской военной дисциплиной, которая за каждое лишнее слово карала незамедлительно, безжалостно и сурово, я сознательно и несознательно ограничивал себя.

В этой рукописи я решал всего лишь личные проблемы. Вернувшись с войны израненный, контуженный и подавленный, я не смог сразу с этим справиться. В те времена не было понятия «вьетнамский синдром» или «афганский синдром» и нас не лечили психологи. Каждый спасался, как мог. Один пил водочку, другой, утратив на войне моральные устои, стал бандитом... Были и такие, кто бил себя в грудь кулаками и требовал мат матки-правды. Их быстро забирали в ГУЛАГ для лечения... Сталин хорошо знал историю и помнил, что Отечественная война 1812 года породила декабристов...

Я спасался работой и работой, но когда страшные сны не давали мне жить, пытался отделаться от них, выливая невыносимую сердечную боль на бумагу. Конечно, мои записки в какой-то мере являются исповедью очень сильно испугавшегося мальчишки...
Почти три десятилетия я никому не показывал эту рукопись, считая ее своим личным делом. Недавно неосторожно дал прочесть ее знакомому, и это была роковая ошибка: рукопись стала жить своей жизнью — пошла по рукам. Мне ничего не оставалось делать, как разрешить ее публикацию. И все же я считаю, что этого не следовало делать: слишком много грязи оказалось на ее страницах.
Война — самое грязное и отвратительное явление человеческой деятельности, поднимающее все низменное из глубины нашего подсознания. На войне за убийство человека мы получаем награду, а не наказание. Мы можем и должны безнаказанно разрушать ценности, создаваемые человечеством столетиями, жечь, резать, взрывать. Война превращает человека в злобное животное и убивает, убивает...

Самое страшное, что люди не могут жить без войны. Закончив одну, они тотчас же принимаются готовить следующую. Веками человечество сидело на пороховой бочке, а теперь пересело на атомную бомбу. Страшно подумать, что из этого получится. Одно ясно, писать мемуары будет некому...

Между тем, моя рукопись превращается в книгу.
Не судите меня слишком строго...

Николай Никулин // «Воспоминания о войне» (1975, опубл. в 2007 году) // отрывки
Полный текст мемуаров
аудио-книга

* * *
С Тёминой подачи я прочла эти сокрушительной силы мемуары.
Страшное невообразимостью горькой правды чтение.
Я с детства чуяла фальшь советской пропаганды о битвах на военных фронтах. Претила кричащая лживость кино-войн: белые воротнички, белозубые улыбки, все чистенькие, сытые, со всяческими общественными мероприятиями, гармошками и платонически-романтической любовью; беззаботные женщины-фронтовички (положение женщин на войне я издавна и безуспешно пытаюсь вообразить). То есть те тыловые крысы, о которых много пишет Н.Н., никак не бойцы передовой...
Благодаря книге Никулина масштаб трагедии осознаешь заново.

Я сражена этой книгой. Несмотря на запредельные ужасы, поистине адское содержание, автор сохранил тон почти спокойного, нейтрального повествования, без аффектаций и ламентаций.
(Подобной прямоты и беспощадности – «Записки блокадного человека» непревзойденной обладательницы словесного ума Лидии Гинзбург).
Чувствуется, что этот человек обладает тонким юмором – неожиданно ироничны подчас даже самые горькие его строки... Как верно заметил автор процитированной ниже статьи о Никулине, «временами кажется, что это дуэт Гойи со Швейком — выдержать гойевский взгляд, направленный в упор на мерзость истребления, невозможно без дерзкого смеха, заряжающего силой и возвращающего достоинство»...
А поразительная, почти сверхъестественная интуиция, которая буквально «вела» Николая Никулина через войну!
Перерождение (второе дыхание), почти животное чутье, мобилизация организма в смертельной опасности... Ну, и Ангел-хранитель, наверное...

Из книги Н.Никулина: «В одну сравнительно тихую ночь, я сидел в заснеженной яме, не в силах заснуть от холода. Чесал завшивевшие бока и плакал от тоски и слабости. В эту ночь во мне произошел перелом. Откуда-то появились силы. Под утро я выполз из норы, стал рыскать по пустым немецким землянкам, нашел мерзлую, как камень, картошку, развел костер, сварил в каске варево и, набив брюхо, почувствовал уверенность в себе. С этих пор началось мое перерождение. Появились защитные реакции, появилась энергия. Появилось чутье, подсказывавшее, как надо себя вести. Появилась хватка. Я стал добывать жратву...»
После такого адского опыта неудивительно позднейшее обращение Н. Н. Никулина к мрачной нидерландской живописи XV—XVI вв., и особое внимание к трагическому творчеству Питера Брейгеля Старшего (см. также).
Читая, вспоминала слова сэлинджеровского Холдена о настоящих книгах: «А по-настоящему меня сшибают с ног такие книжки, что как их дочитаешь до конца – так сразу подумаешь: хорошо бы, если бы этот писатель стал твоим лучшим другом и чтоб с ним можно было поговорить по телефону, когда захочется. Но это редко бывает».
Не скажу, что у меня возникло желание поболтать с писателем по телефону – но от души позавидовала его студентам; наверняка преподавателем был изумительным.

Честь и хвала, светлая память автору книги. За мужество на войне. За решимость вернуться к этим болезненным, страшным воспоминаниям. За сохранение имен хоть нескольких из бессчетных «иванов» (Сашка Палашкин, Мишка Смирнов), полегших в годы войны – и в большинстве своем не от рук фашистов, а, как ни чудовищно, – из-за своих...
Наверное, он и правда родился в рубашке (как прокомментировал одно из ранений Никулина врач) – столько удачных совпадений и спасений (и от бравых работников СМЕРША в том числе), словно Ангел-хранитель берёг. Может, именно для того, чтобы когда-нибудь этот человек рассказал нам правду о войне...
Далее – подборка статей, посвященных Н. Н. Никулину.

* * *
Николай Николаевич Никулин — выдающийся ученый, профессор, знаток нидерландской и немецкой живописи, многолетний заведующий кафедрой истории европейского искусства XV-XVIII веков, член-корреспондент Российской Академии художеств и старейший сотрудник Эрмитажа, происходил из семьи коренных русских интеллигентов.

Николай Николаевич родился 7 апреля 1923 года.

Его отец, Николай Александрович Никулин (1886-1931), уроженец Белгорода. Окончил естественное отделение физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета и затем поступил на юридический.
В Первую мировую он служил фельдшером, а затем учительствовал в Рыбинске и окрестностях, откуда происходила семья его жены, Лидии Сергеевны Никулиной (в девичестве Ваулина; 1886-1978). Выпускница Бестужевских курсов, позднее она преподавала словесность.
Из книги Н.Никулина: «…Новый 1943 год я встретил на посту, стоя часовым на морозе у землянок. Я был счастлив. Только что мне прислали посылку из Сталинабада, где оказалась моя чудом выжившая семья. Среди других вкусных вещей в посылке было замерзшее как камень яблоко. Оно издавало невообразимый, сказочный аромат, которым я упивался, мало думая о немцах.»

В 1927 г. Никулины обосновались в Ленинграде, и Николай пошел в школу на Мойке, которая, как он вспоминал позднее, отличалась неожиданным для тридцатых годов духом свободы.
В ноябре 1941 г. он был призван на фронт — под Ленинград, где участвовал в тяжелейших, исключительно кровопролитных боях под Волховстроем, Киришами и Мгой.
Из книги Н.Никулина: «В Погостье «внутренняя эмиграция» была как будто моей второй натурой. Потом, когда я окреп и освоился, этот дар не исчез совсем и очень мне помогал.
После Погостья я обрел инстинктивную способность держаться подальше от подлостей, гадостей, сомнительных дел, плохих людей, а главное, от активного участия в жизни, от командных постов, от необходимости принимать жизненные решения — для себя и в особенности за других. Странно, но именно после Погостья я почувствовал цену добра, справедливости, высокой морали, о которых раньше и не задумывался. Погостье, раздавившее и растлившее сильных, в чем-то укрепило меня — слабого, жалкого, беззащитного. С тех пор я всегда жил надеждой на что-то лучшее, что еще наступит. С тех пор я никогда не мог «ловить мгновение» и никогда не лез в общую свару из-за куска пирога. Я плыл по волнам — правда, судьба была благосклонна ко мне...»

В составе 48-й гвардейской артиллерийской бригады, через Псков, Прибалтику и Польшу он дошел до Берлина.
Был удостоен наград, особо ценимых фронтовиками — ордена Красной звезды, двух медалей «За отвагу», медалей «За оборону Ленинграда», «За освобождение Варшавы» и «За взятие Берлина».

Демобилизованный в ноябре 1945 г. сержант опоздал к приемной кампании в Ленинградский университет, но В. В. Мавродин, в ту пору ректор, позволил ему сдать экзамены.

Николай Николаевич был зачислен на исторический факультет, где преподавало немало ярких ученых, но особое влияние на него оказал Н. Н. Пунин — один из самых талантливых русских искусствоведов, человек острого и дерзкого ума, обладавший редким даром находить точный словесный эквивалент для произведений живописи.

В 1948 г. на волне борьбы с «космополитизмом» и «низкопоклонством перед Западом» Пунин был уволен из университета, арестован и умер в 1953 г. в ГУЛАГе.

Никулин оказался среди тех не очень многих студентов, кто имел мужество поддержать учителя в тяжелейший для него период и сохранил верность ему на всю жизнь — в 1976 г. Николай Николаевич будет причастен к изданию первого за многие десятилетия сборника статей Н. Н. Пунина в классической серии «Библиотека искусствознания».

С августа 1949 г. Н. Н. Никулин начал работу в Эрмитаже — сначала в научно-просветительном отделе, с 1954 г. — в отделе западноевропейского искусства.
[Ирина Сергеевна Григорьева (род. 1930), его супруга, заведовала отделением рисунка в отделе истории западноевропейского искусства Государственного Эрмитажа. Сын – Владимир Николаевич Никулин (род. 1959), работает в институте ядерной физики РАН. Дочь – Лидия Николаевна (род. 1961). Четверо внуков].

В середине пятидесятых годов Николай Николаевич защитил кандидатскую диссертацию «Некоторые проблемы творчества Питера Брейгеля Старшего».
Нидерландская живопись XV—XVI вв., ценное собрание которой принадлежит Эрмитажу, на многие годы сделалась сферой его интересов.
[см. книгу Нидерландская живопись XV-XVI веков в Эрмитаже. Очерк-путеводитель Н.Н.Никулина посвящен истории нидерландской живописи XV-XVI веков. В книге представлено множество цветных и черно-белых репродукций картин нидерландских художников.]

Со временем Николай Николаевич стал хранителем этой коллекции и внес решающий вклад в ее изучение. Его становление как ученого и музейщика проходило в ежедневном общении с искусствоведами старшего поколения, сохранившими научные традиции дореволюционной школы и воплощавшими присущую русской интеллигенции порядочность. Прежде всего среди них нужно назвать М. В. Доброклонского и В. Ф. Левинсона-Лессинга («Францевича», 1893-1972), вместе с которыми Николай Николаевич затем преподавал в Академии художеств.
Позднее он писал: «Главной особенностью М. В. Доброклонского и Францевича было то, что они сумели благодаря уму, хорошему воспитанию, такту, интеллигентности и деликатности прожить страшную и грязную эпоху Ленина-Сталина, не запачкав руки. Таких людей в те времена, да и всегда, почти не бывает».

В 1960 г. В. Ф. Левинсон-Лессинг получил предложение от Королевского института художественного наследия в Брюсселе издать научный каталог «фламандских примитивов» из собрания Эрмитажа для фундаментальной серии «Корпус старинной живописи Южных Нидерландов XV века».
«Мы должны были написать текст, а бельгийцы брали на себя редактуру и издание. …Мне поручили писать текст, а Францевич обещал сделать свои замечания и перевести том на французский язык», — вспоминал позднее Никулин. При этом было очевидно, что «замечания» Левинсона-Лессинга, обладавшего поистине энциклопедическими знаниями, придавали труду более молодого исследователя совсем иные масштаб и значение. Вряд ли будет преувеличением сказать, что это было по-своему идеальное взаимодействие выдающегося мастера своего дела и продолжавшего совершенствоваться растущего ученого. Итогом этого сотрудничества стал представляющий теперь библиографическую редкость каталог, вышедший из печати в 1965 г.

Именно с этой поры авторитет Николая Николаевича растет в мировом искусствоведческом сообществе неуклонно, поскольку в этой среде — несмотря на противостояние политических систем и военных блоков — продолжали сохраняться общие профессиональные критерии, которым труды русского историка искусства отвечали в полной мере.

В 1972 г. вышел из печати каталог нидерландской живописи XV—XVI вв. в собрании Эрмитажа. Можно сказать, что это был главный искусствоведческий жанр Н. Н. Никулина — он являлся сторонником точного, конкретного знания, когда исследователь смиренно отступает перед объектом своего исследования. Для него было важно само художественное произведение, его история, первоначальный смысл, а не рождающиеся по его поводу интерпретации, сколь бы красивы они ни были сами по себе. Вместе с тем, Николай Николаевич обладал даром писать просто и ясно, что позволило ему создавать не только атрибуционные работы, но и открытые широкому читателю статьи и книги, не поступаясь при этом точностью и глубиной. Можно сказать, что показательным для внимательного взгляда музейщика стал переизданный несколько раз познавательный и увлекательный альбом «Детали картин Эрмитажа».

И в дальнейшем труды Николая Николаевича в Эрмитаже были посвящены исследованию поистине неисчерпаемого собрания музея, а также его истории. В изданном совместно с итальянским издательством «Giunti» многотомном каталоге «Эрмитаж. Собрание западноевропейской живописи» ему принадлежат две монументальных книги — полное научное описание коллекций нидерландской живописи XV—XIV вв., а также немецкой и австрийской XV—XVIII вв.
С годами в круг научных интересов Никулина немецкая живопись XVIII в. стала входить все более явственно — он возвращал в научный оборот произведения Я. Ф. Хакерта, занимался А. Р. Менгсом, В. Тишбейном, А. Кауфман, опубликовал фундаментальное исследование о создании эрмитажных Лоджий Рафаэля, воссозданных для Эрмитажа по заказу Екатерины II австрийскими и итальянскими мастерами. Полагаю, что здесь важным являлось то обстоятельство, что европейское искусство этой эпохи и его мастера были многообразно связаны с Россией, а отечественные коллекции и архивы все еще таят неизвестные памятники и материалы. Но в то же время в этих исследованиях исконная связь послепетровской России с Европой представала со всей наглядностью. Понятно, что изучение истории искусства, сохранение сокровищ Эрмитажа были для Николая Николаевича не столько миссией — громких слов он чурался и мог над ними едко иронизировать, — сколько модусом поведения в том времени и при том политическом режиме, иллюзий относительно которых он не питал. В этом смысле русский интеллигент Никулин оставался примером настоящего европейца, человека, для которого традиция и культура — единственно возможный воздух.

Но музей не был единственным местом, где воплотился дар Н. Н. Никулина.
Начиная с 1965 г., в течение почти полувека он преподавал на факультете теории и истории искусств Института имени И. Е. Репина, руководил кафедрой и основал ставшие традиционными научные чтения памяти М. В. Доброклонского. Его лекции по искусству Западной Европы XVII и XVIII вв. отличались ясностью и простотой, которые приходят только как результат глубокого знания и опыта. Их слушали многие поколения сегодняшних специалистов, работающих теперь по всей нашей стране и за ее пределами. Душевные качества Николая Николаевича сделали его идеальным педагогом — ему были присущи врожденный такт, утонченное чувство юмора, доброжелательность и терпение. При этом он совершенно не был назидателен. Скромность его совсем не вязалась со стереотипным представлением о «профессоре». Он мог несколько раз настойчиво повторить: «Не ходите на мои лекции, Вы и так много знаете». Нет нужды говорить, что, несмотря на такие советы, его лекции не прогуливали. Но он искренне возмущался, если студент не приходил на занятие в музее или демонстрировал незнание коллекции Эрмитажа — для Никулина это был приговор. Николай Николаевич, спокойный и мягкий, преображался, когда понимал, что человек обманывает свою профессию. Здесь в нем пробуждался закаленный боями фронтовик, и он с вызывающей восхищение непреклонностью отстаивал принципы науки, которые для него были неотделимы от человеческой порядочности. Опыт войны позволил ему с честью отстаивать свои принципы в обыденной жизни, полной каждодневных незаметных компромиссов.

В числе трудов Николая Николаевича следует упомянуть еще один — в 1981 г. из печати вышло первое издание «Золотого века нидерландской живописи». В те годы было немного книг, столь красиво изданных, которые открывали окно в мир живописи, совершенно недоступной тогда большинству русских читателей. Но, пожалуй, еще меньше было книг столь ясно и просто написанных, где сложные научные гипотезы предъявлялись и описывались внятно и наглядно. Хочется сказать, что в самом стиле «Золотого века…» воплотились опыт и мудрость ученого-педагога.

Наконец, необходимо упомянуть книгу, которая был издана в последние годы жизни Николая Николаевича, но родилась гораздо раньше — в 1975 г. — и долгое время оставалась известной лишь тем, кому ее автор доверял. Можно со всей ответственностью утверждать, что на сегодняшний день это самая важная книга о войне.
Из книги Н. Никулина: «Однажды поздней осенью 1975 года я проводил отпуск в одиночестве в прибалтийском курортном городишке на берегу моря. Выл ветер, по крыше хлестал дождь, море шумело. Мокрые ветви стучали в окно. И на меня со страшной силой нахлынули военные переживания, столь невыносимо тягостные, что я не выдержал, взялся за перо и за неделю родились эти воспоминания: спонтанное, хаотическое изложение обуревавших меня мыслей...»

Благодаря ей Никулин вошел в нашу национальную историю — как отважный и честный свидетель. Он провел почти четыре года войны во фронтовых частях, порой в нечеловеческих условиях, например, в бесконечных боях у полустанка Погостье, к юго-западу от Мги. Здесь в бессмысленных атаках на вражеские пулеметы и батареи полегли тысячи русских людей. Память о них, зачастую все еще непогребенных, тревожила совесть Николая Николаевича всю жизнь. И рассказ его возвращает к жизни людей, чьи имена и лица не сохранились бы никогда: простых солдат, навсегда оставшихся на фронте. Вместе с тем, это взгляд интеллигента, возмужавшего в окопах, который видел свой долг в том, чтобы сохранить правду — правду о 1942 годе и правду о годе 1945. «Воспоминания о войне» не только беспощадно честная, но и литературно яркая книга: временами кажется, что это дуэт Гойи со Швейком — выдержать гойевский взгляд, направленный в упор на мерзость истребления, невозможно без дерзкого смеха, заряжающего силой и возвращающего достоинство. Это смех человека, видевшего смерть лицом к лицу и имевшего полное право сказать: «Война — самое большое свинство, которое изобрел род человеческий».

Николай Николаевич был среди тех ветеранов, которые по прошествии десятилетий поднялись над давней враждой и подружились со своими немецкими сверстниками, в сороковые годы сидевшими в окопах с противоположной стороны. Мы, наверное, лишь потом сможем оценить, насколько много сделали для преодоления нанесенных войной ран такие встречи старых бойцов враждебных армий, а теперь простых людей — отцов и дедов, желающих мира своим детям и внукам.

Для тех, кто работал вместе с Николаем Николаевичем, кто учился у него, он останется не только выдающимся ученым с непререкаемым международным авторитетом, но и образцом благородства, мужества и доброты.

источник
И. А. Доронченков. Сборник статей «К юбилею факультета теории и истории искусств института имени И. Е. Репина».

* * *
Рассказывает искусствовед Елена Рымшина:

Что такое живопись, я стала немного осознавать благодаря счастливому случаю. На третьем курсе института им. И.Е. Репина, выбирая тему курсовой работы, я решила обратиться к нидерландскому искусству XV – XVI веков и понять, наконец, какие смысловые и художнические пласты скрыты и в алтарных композициях, и в «портретах в угловом пространстве», и в «космических пейзажах» нидерландских живописцев. Научным руководителем курсовой мог быть только профессор института, хранитель нидерландской и немецкой живописи Государственного Эрмитажа, Николай Николаевич Никулин, которому я честно призналась, что мало знаю о старых мастерах, но узнать больше очень хочется. Для конкретизации темы я пришла на следующее утро в Эрмитаж.
Рогир ван дер Вейден
(Rogier van der Weyden, 1399/1400 – 1464).
Св. Лука, рисующий Мадонну. Холст, масло. Государственный Эрмитаж

В семь утра была назначена фотосъемка нидерландской живописи, экспонируемой в Румянцевской галерее, для каталога эрмитажного собрания. Работы, освещенные софитами, вдруг потеряли всю свою матовую «музейность» и заиграли яркими красками, открылись фоны, небо, пейзажи второго плана. Николай Николаевич, ожидая начала фотосъемки, подробно рассказывал о символике композиции «Св. Лука, рисующий Мадонну»: о реке жизни, о «садике Богородицы», о теме магнификата. А я, будучи совсем зеленым неофитом, слушала раскрыв рот.

Помимо потрясения от красоты живописи, я была потрясена той силой любви к искусству, к художникам, которая чувствовалась в каждом слове хранителя. Долгое время мне не давал покоя вопрос – откуда берутся такие силы, такая преданность вечным истинам, такое утонченное и милосердное чувство красоты.
Спустя много лет ответ на этот вопрос был найден – в его «Воспоминаниях о войне».
Книга Николая Николаевича о деблокаде Ленинграда и цене нашей Победы, книга солдата, «освобождавшего Новгород, Псков, Тарту, Ригу, Варшаву и Данциг, награжденного двумя медалями «За отвагу», орденом «Красной звезды», «За оборону Ленинграда», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина»», издана в прошлом году Государственным Эрмитажем в музейной серии «Хранитель».

Написана книга очень просто – большей частью дневниковые записи. И вместе с тем – это великолепная военная проза. Нет привычной пафосной героики и риторики, нет смакования страданий, есть очень сдержанная хроника военных лет и констатация лично пережитого и увиденного – что такое война. И восстанавливаемый из руин и горя мир. И что такое человек, если в нем с редкой систематичностью уничтожать все человеческое.

Для меня эти воспоминания стали заветом и – благой вестью, вопреки жесткости содержания. Любовь и искусство, побеждающие смерть. Каждый день – снова и снова. Тяжелым трудом, неизбывной работой. Эти воспоминания я читаю для вдохновения. Когда жизнь не в радость. Когда вспоминаю своих дедов – окопников. Когда надо все начинать сначала. Когда понимаешь, как все-таки много тебе дано.

источник: «Хранитель памяти»

* * *
19 марта 2009 года в Санкт-Петербурге, чуть-чуть не дожив до 86-летия, умер Николай Николаевич Никулин – ведущий научный сотрудник Эрмитажа, искусствовед и один из самых известных в мире специалистов по североголландской живописи, знаток искусства старых европейских мастеров.

...Оказалось, что под всем этим благополучием у Никулина жила неистребимая, цепкая память о войне. Не о той войне, которую под партийно-комсомольским соусом нам преподносили в школах и институтах, показывали на экранах телевизоров и кинотеатров. А о настоящей войне. Подлинной. Которую сам Николай Николаевич называл преступлением Сталина, «вымостившим солдатскими черепами себе дорогу в Берлин».

Он начал летом 1941-го 18-летним рядовым, закончил в Берлине, в 1945-м сержантом, и остался в живых случайно, отчасти потому, что был четырежды ранен.
Из книги Н. Никулина: «Мои ранения были, к счастью, не тяжелыми, но благодаря им девять месяцев из четырех лет, я, по меткому армейскому выражению, ошивался в госпитале. То есть одна пятая войны миновала меня. У других этот период был еще больше.»

В 1975 году Николай Николаевич написал мемуары. В стол. Появись они тогда на Западе, эффект мог быть не меньше, чем от «Архипелага» Солженицына.
Рукопись пролежала в подполье 20 лет. Потом в конце 1990-х годов фрагменты из воспоминаний опубликовал петербургский военно-исторический журнал «Новый Часовой».

Тяжело больной Николай Николаевич, несмотря на уговоры друзей, близких и коллег, категорически отказывался публиковать ее целиком. Он боялся и говорил, что словосочетание «Особый отдел» до сих пор вызывает страх, а мы, уговаривавшие его, не представляем себе ни своей страны, ни той организации, которая до сих пор ею управляет.
Наконец, скрепя сердце, он согласился.
Эрмитаж выпустил мемуары микроскопическим тиражом. Мемуары буквально смели с прилавка единственного эрмитажного киоска. Эрмитаж выпустил еще один тираж. Такой же микроскопический. Один крупный предприниматель из далекой от столицы провинции, прочитав книгу, предложил заплатить автору очень большой (даже по зарубежным меркам) гонорар, и напечатать 50 тысяч экземпляров, чтобы раздавать мемуары бесплатно «студентам, вузовским преподавателям, чиновникам и депутатам». Николай Николаевич, услышав предложение мецената, категорически отказался. Потому что книга, несмотря на малотиражность, всё-таки произвела в обществе впечатление разорвавшейся бомбы.

Признать правоту Никулина означало признать лживыми и бессовестными все существующие, до сих пор упорно нам навязываемые представления о минувшей войне, ныне объявленной главным идеологическим символом. Никулин наглядно показал: советская власть воевала с внешним врагом так, что превратила «священную войну» в массовое истребление русского народа во имя спасения партийной номенклатуры.

...В последний раз мы навестили Николая Николаевича как-то вечером в минувшем феврале [2008 года]. Он давно не выходил из дома, почти не вставал с постели, чувствовал себя очень плохо. Говорил с трудом, но очень трогательно. Жизнь в израненном и мужественном человеке угасала, но еще теплилась, благодаря неустанной заботе его доброй, замечательной жены, Ирины Сергеевны, тоже долгие годы проработавшей в Государственном Эрмитаже. Простая квартирка знаменитого петербургского ученого на городской окраине выглядела более чем скромно. Мы попили чайку, часа полтора проговорили на разные темы…
Николай Николаевич очень хотел познакомиться с известным в Петербурге протоиереем Георгием Митрофановым, которого бесконечно уважал за его бесстрашные проповеди и программы, звучавшие в эфире радиостанции «Град Петров». Не успел.
источник

* * *
Книги Никулина на Амазоне (англ. яз.)

Книги Н.Н.Никулина

Thursday, June 19, 2014

воскресить у людей память и уважение к погибшим / Nikolay Nikulin – War Memoirs (part 13, extracts)

часть 12
У станционных зданий Погостья раньше было несколько могил, некоторые даже с обозначением имен и званий погибших. Это были редкие исключения — могилы тех немногих, тела которых успели вытащить из огня и похоронить. Заниматься подобными вещами в 1941 и 1942 годах было некому и некогда. Однако теперь я не нашел ничего. Старик, собиравший грибы у железнодорожной насыпи, сказал, что могилы перенесли на соседнюю станцию Малукса и соорудили там нечто вроде мемориала. Сделали это местные жители по собственной инициативе на скудные средства, выделенные совхозами и леспромхозами. Тяжело было русскому человеку смотреть на мириады мертвецов, валяющихся тут и там.

(на фото: наши дни, мемориал в районе Погостья)

Мемориал в Малуксе невелик: в центре — каменный обелиск и несколько гранитных стел с именами тех, кого удалось найти. Есть еще сотни три-четыре овальных эмалированных портретов, привезенных родственниками убитых. Среди них нашел я несколько знакомых лиц и несколько имен. Всего на кладбище этом схоронили около 20 тысяч. Думаю, это двадцатая часть сгинувших под Погостьем и в его окрестностях. Делали во Мге гробы, складывали в них кости кучами и хоронили. По сей день пионеры приносят скелеты и пополняют кладбище. В самом Погостье нет, однако, никакого знака произошедшей там трагедии.

В 1990-х годах мемориал в Малуксе был реконструирован на средства Министерства обороны и сейчас там, как говорят, собраны останки 60 тысяч солдат из-под Погостья. (Погостье находится в двенадцати километрах от Малуксы!) Ветераны рассказали мне, что инициатором реконструкции был министр обороны Язов, который воевал в Погостье и был там ранен. Здесь же погиб его отец.
Этот мемориал, потребовавший больших затрат, далеко не безупречен с точки зрения архитектуры: нагромождение бетона, гранитных глыб, лежащая на земле гигантская звезда — все выполнено в традициях предшествовавшей эпохи. В этом мемориале поражают несколько десятков тысяч фамилий, высеченных на металлических досках и каменных плитах, сплошь покрывающих мемориал. Однако, как оказалось, эти фамилии в большинстве случаев не соответствуют фамилиям погребенных солдат, а просто взяты из архивов. Но и это хорошо. Все же какая-то память, хотя останки упомянутых в списках лежат где-то в лесу. Я не нашел здесь ни одной фамилии из десятка убитых в погостьинском мешке, которых хоронил сам. А недавно по радио сообщили, что металлические доски с фамилиями Малуксинского мемориала содраны и проданы на металл какими-то мерзавцами.
(из книги: 1942 год. Бревенчатый настил – типичная дорога Волховского фронта)

Находясь в 1942-1943 годах под Синявино, Гайталово, Тортолово я плохо представлял, где эти места находятся по отношению к Ленинграду. Когда же в 1946 году пришлось ехать в Мурманск, я увидел из окна вагона знакомый мостик через реку Назию, откуда начиналась наша траншея. Прямо из поезда видны были сотни подбитых танков, воронки и траншеи: тортоловские холмы примыкают к железнодорожной насыпи. Лет пять после войны тут совсем не росла трава. Чахлые кусты погибали, едва поднявшись над отравленной взрывами землею. Тогда все еще лежало на месте: мины, снаряды, подбитые орудия, трупы, пулеметы, автоматы. Метрах в ста от железнодорожного полотна застыли столкнувшиеся в лоб два танка: наш и немецкий. Около них — трупы, наши и немецкие, ручки от взорвавшихся гранат и целые гранаты. Винтовки, кучи гильз. Одним словом, следы ожесточенного боя. Далее я видел несколько десятков ржавых танков — в окружении тысяч трупов, очевидно, танковая бригада. Оглядевшись на местности, я понял, что немцы запустили в мешок наступающих, а потом расстреляли их с окрестных холмов. Не надо было быть профессиональным военным, чтобы понять идиотскую бессмысленность нашей атаки. Позже я разговаривал со случайным попутчиком в поезде, подполковником из саперной части, которая в течение десяти или двенадцати лет занималась разминированием этих мест. Он с болью рассказывал о многочисленных следах подобных сражений. Воевали глупо, расточительно, бездарно, непрофессионально. Позволяли немцам убивать и убивать себя без конца.
Подполковник говорил об обилии мин, которые с годами не только не утратили свою силу, а наоборот, обрели еще большую чувствительность: взрывались при малейшем прикосновении. Во Мге есть целое кладбище погибших после войны саперов. Планов минных полей не сохранилось. Минировали и немцы, и наши, отступая и наступая. Образовался словно бы слоеный пирог, нашпигованный взрывчатыми приспособлениями. Да и снаряды, которых повсюду миллионы, иногда целые склады, также опасны. Множество людей, особенно дети из окрестных деревень, стали жертвами этой адской кухни.
На месте, где когда-то было село Вороново, существовала в пятидесятых годах могила с надписью: «Здесь похоронена семья... погибшая на мине на пепелище своего дома». Теперь уж этой могилы нет, и все забыто.

На самой вершине холма деревни Тортолово, в неглубокой яме, — скелет в портупее и со щегольскими шпорами. Очевидно, останки кадрового офицера, похороненного здесь. Могила совсем мелкая, хоронили второпях, зимой. А недалеко — другая могила с крестом (правда, уже сгнившим) и надпись: «На этом месте немцы убили в 1942 году семью...» — перечислены отец, мать и трое детей. За могилой, очевидно, ухаживают родственники или односельчане. Каждая такая могила скрывает человеческие судьбы, трагедии многих жизней, раздавленных войной...
Севернее поселка Апраксин пост, где сейчас стоят многочисленные дачи ленинградских садоводов, были когда-то эстонские поселки.
Года три назад лес в этих местах был выкорчеван. Пришли бульдозеры, трактора, разровняли местность. Работы, однако, пришлось приостановить на рубеже Черной речки — там, где завершилась гибель 2-й ударной.
Как рассказал мне бульдозерист, взорвались подряд три машины вместе с механиками.
— Землю копать тут страшно, — сказал он, — в каждом ковше экскаватора обязательно оказывается несколько скелетов...

(из книги: Июль 1944 года. Немецкие укрепления под Двинском. Пехота 311 с.д. идет в прорыв. Фото Д. Онохина)

...И опять, когда посмотришь на бывшие линии немецкой обороны, на их опорные пункты на холмах, возникает мысль о глупой, бездарной организации наших атак. В лоб на пулеметы! Артподготовка в значительной мере по пустому месту, тупой шаблон в наступлении. Результат — продвижение на сто, двести, триста метров ценой гибели дивизий и сотен танков. А далее всё сначала: еще более укрепленная немецкая позиция, занятая свежими войсками, и опять горы трупов. При этом, как кажется, немцы лучше, чем наше начальство, представляли ход и результат операции. Вот так и воевали здесь с 1941 по 1944 годы. Никаких особо мощных укреплений на немецких позициях я не обнаружил. Всё было сделано из земли и дерева, почти не было бетона. Но немцы так хорошо всё продумали и рассчитали, что наши грандиозные усилия обращались в прах, в трупы. Правда, лучшие немецкие кадровые дивизии в конце концов погибли здесь, но какой ценой!

Людей здесь теперь встретишь редко. Лишь в грибной сезон сюда съезжаются оравы грибников. Они загаживают леса грязной бумагой, целлофановыми пакетами, пустыми бутылками, консервными банками. Они жгут костры, устраивают пожары. Всем наплевать на то, что это за места, никто ничего не знает о происходивших здесь смертных боях. Подростки выкапывают из земли человеческие кости в поисках золотых зубов, шпана сжигает и ломает деревянные памятники, кое-где установленные здесь оставшимися в живых фронтовиками. На тортоловских холмах пришлось поставить стальной лист и выжечь на нем автогеном номера погибших здесь дивизий, чтобы этот знак как-то уцелел. Под Вороново, на перекрестке дорог, установили гранитный обелиск в память о неизвестном солдате. Инициатором его создания был отставной генерал, воевавший здесь в молодости. Этот памятник сейчас взорван.

(фото из немецких архивов)
В целом никто не занимается серьезно увековечением памяти погибших. Жизнь идет своим чередом, у нее новые проблемы, новые заботы, новые задачи и цели.
Откуда же такое равнодушие к памяти отцов? Откуда такая вопиющая черствость? И ведь не только под Ленинградом такое положение вещей. Везде — от Мурманской тундры, через леса Карелии, в Новгородской, Калининской областях, под Старой Руссой, Ржевом и далее на юг, вплоть до Черного моря, — везде одно и то же. Равнодушие к памяти погибших — результат общего озверения нации. Политические аресты многих лет, лагеря, коллективизация, голод уничтожили не только миллионы людей, но и убили веру в добро, справедливость и милосердие. Жестокость к своему народу на войне, миллионные жертвы, с легкостью принесенные на полях сражений, — явления того же порядка. Как же может уважать память своих погибших народ у которого национальным героем сделан Павлик Морозов?! Как можно упрекать людей в равнодушии к костям погибших на войне, если они разрушили свои храмы, запустили и загадили свои кладбища?

Война, которая велась методами концлагерей и коллективизации, не способствовала развитию человечности. Солдатские жизни ни во что не ставились. А по выдуманной политработниками концепции, наша армия — лучшая в мире, воюет без потерь. Миллионы людей, полегшие на полях сражений, не соответствовали этой схеме. О них не полагалось говорить, их не следовало замечать. Их сваливали, как падаль, в ямы и присыпали землей похоронные команды, либо просто гнили они там, где погибли. Говорить об этом было опасно, могли поставить к стенке «за пораженчество». И до сих пор эта официальная концепция продолжает жить, она крепко вбита в сознание наших людей. Объявили взятую с потолка цифру 20 миллионов, а архивы, списки, планы захоронений и вся документация — строгая тайна.

(на фото: Мясной Бор, наши дни. Останки советских воинов, найденные одной из поисковых экспедиций в Мясном Бору)

«Никто не забыт, ничто не забыто!» — эта трескучая фраза выглядит издевательством. Самодеятельные поиски пионеров и отдельных энтузиастов — капля в море. А официальные памятники и мемориалы созданы совсем не для памяти погибших, а для увековечивания наших лозунгов: «Мы самые лучшие!», «Мы непобедимы!», «Да здравствует коммунизм!». Каменные, а чаще бетонные флаги, фанфары, стандартные матери-родины, застывшие в картинной скорби, в которую не веришь, — холодные, жестокие, бездушные, чуждые истинной скорби изваяния.
Скажем точнее. Существующие мемориалы не памятники погибшим, а овеществленная в бетоне концепция непобедимости нашего строя. Наша победа в войне превращена в политический капитал, долженствующий укреплять и оправдывать существующее в стране положение вещей. Жертвы противоречат официальной трактовке победы. Война должна изображаться в мажорных тонах. Урра! Победа! А потери — это несущественно! Победителей не судят.
Я понимаю французов, которые в Вердене сохранили участок фронта Первой мировой войны в том виде, как он выглядел в 1916 году. Траншеи, воронки, колючая проволока и всё остальное. Мы же в Сталинграде, например, сравняли все бульдозером и поставили громадную бабу с ножом в руке на Мамаевом кургане — «символ Победы» (?!). А на местах, где гибли солдаты, возникли могилы каких-то политработников, не имеющих отношения к событиям войны.
Мне пришлось быть в Двинске на местах захоронения наших солдат. Латыши — люди, в общем-то, жесткие, не сентиментальные, да и враждебные нам, сохранившие, однако, утраченные нами моральные принципы и культуру, — создали огромное, прекрасное кладбище. Для каждого солдата небольшая скромная могила и цветы на ней. По возможности найдены имена, хотя неизвестных очень много. Всё строго, человечно, во всем — уважение к усопшим. И ощущается ужас боев, грандиозность происшедшего, когда видишь безграничное море могил — ни справа, ни слева, ни сзади, ни спереди не видно горизонта, одни памятники! А ведь в Латвии за короткое время боев мы потеряли в сотни раз меньше, чем на российских полях за два года! Просто там все скрыто лесами и болотами. И никогда, видимо, не будет разыскана большая часть погибших.
Мне рассказывали, что под Казанью, в тех местах, где в XVI веке войска Ивана Грозного атаковали город, до последних лет (до затопления в годы «великих строек»), люди собирали солдатские кости и сносили их в церковь, в специальный саркофаг. А ведь потери Ивана Грозного были мизерны по сравнению с жертвами последней войны! Например, на Невском Пятачке под Ленинградом на один квадратный метр земли приходилось семнадцать убитых (по официальным данным). Это во много раз плотнее, чем на обычном гражданском кладбище. Таким образом, пионерские и комсомольские походы на места боев — дело благородное, нужное, но безнадежное из-за грандиозности задачи.

(на фото: Мясной Бор, наши дни)

Что же реально можно сделать сейчас, в условиях всеобщего равнодушия, нехватки средств и материалов? Думаю, на территории бывшей передовой следует создавать мемориальные зоны, сохранить то, что там осталось в неизменном виде. На бывшем Волховском фронте это можно осуществить во многих местах. Поставить памятные знаки, пусть скромные и дешевые, с обозначение погибших полков и дивизий. Ведь ни Погостье, ни Гайтолово, ни Тортолово, ни Корбусель, ни десятки других мест ничем не отмечены! А косточки собирать...
И давно пора ставить на местах боев церкви или часовни.
Главное же — воскресить у людей память и уважение к погибшим. Эта задача связана не только с войной, а с гораздо более важными проблемами — возрождением нравственности, морали, борьбой с жестокостью и черствостью, подлостью и бездушием, затопившими и захватившими нас. Ведь отношение к погибшим, к памяти предков — элемент нашей угасшей культуры. Нет их — нет и доброты и порядочности в жизни, в наших отношениях. Ведь затаптывание костей на полях сражения — это то же, что и лагеря, коллективизация, дедовщина в современной армии, возникновение разных мафий, распространение воровства, подлости, жестокости, развал хозяйства. Изменение отношения к памяти погибших — элемент нашего возрождения как нации.
Никакие памятники и мемориалы не способны передать грандиозность военных потерь, по-настоящему увековечить мириады бессмысленных жертв. Лучшая память им — правда о войне, правдивый рассказ о происходившем, раскрытие архивов, опубликование имен тех, кто ответствен за безобразия.

<…> Скорбь близких, какой бы невыносимой она ни была, длится лишь поколение. А если вспомнить историю, войны всегда превращали людей в навоз, в удобрение для будущего.

<…> Я представляю себе юного господина лейтенанта Эрвина X. [оказавшись по служебным делам в Мюнхене, автор книги познакомился с ним] в каске, с биноклем на груди, с ручным пулеметом в руках, лежащим на бровке изрытой снарядами траншеи Синявинских высот. Он также четко отдает распоряжения. Его понимают с полуслова, действуют точно, энергично, безошибочно... И пятеро оставшихся в живых после артиллерийского обстрела немцев отбивают атаку русского батальона, уложив его перед своими позициями...

Да, господин Эрвин X. был там. Он начал в 1939 году рядовым солдатом, покорил Францию, Польшу, прошел на своем танке юг России, завоевывал Крым. Семь раз раненный, он был произведен за отличия в лейтенанты.
— Я не фашист, — говорит он, — нас заставляли, вас тоже.
После четвертого ранения здоровье не позволяло ему сидеть в танке. Новая должность — артиллерийский наблюдатель — была спокойней, но не менее интересной: выявлять русские цели и уничтожать их.

После войны господин Эрвин X. провел три года в Сибири на лесозаготовках.
— Да, было плохо. Многие умерли. Но я выжил. Я был спортсмен и это помогло!
Потом — возвращение домой, в родной Мюнхен, учеба в Академии художеств, и теперь он занимает хороший административный пост в баварской столице. Я — его гость, и он принимает меня. Он холодно вежлив, но в каждом его взгляде и движении я ощущаю плохо скрытое презрение. Если бы не служебные обязанности, он вряд ли стал бы разговаривать со мной. Истоки презрения господина X. к русским — в событиях военных лет. Он довольно откровенно говорит обо всем.
— Что за странный народ? Мы наложили под Синявино вал из трупов высотою около двух метров, а они все лезут и лезут под пули, карабкаясь через мертвецов, а мы все бьем и бьем, а они все лезут и лезут... А какие грязные были пленные! Сопливые мальчишки плачут, а хлеб у них в мешках отвратительный, есть невозможно!
— Господин X., — говорю я, вспоминая наши ожесточенные артподготовки 1943 года, когда часа за два мы обрушивали на немцев многие сотни тысяч снарядов, — неужели у вас не было потерь от нашего огня?
— Да, да, — отвечает он, — барабанный огонь (Trommel Feuer), это ужасно, головы поднять нельзя! Наши дивизии теряли шестьдесят процентов своего состава, — уверенно говорит он, статистика твердо ему известна, — но оставшиеся сорок процентов отбивали все русские атаки, обороняясь в разрушенных траншеях и убивая огромное количество наступающих... А что делали ваши в Курляндии? — продолжает он. — Однажды массы русских войск пошли в атаку. Но их встретили дружным огнем пулеметов и противотанковых орудий. Оставшиеся в живых стали откатываться назад. Но тут из русских траншей ударили десятки пулеметов и противотанковые пушки. Мы видели, как метались, погибая, на нейтральной полосе толпы ваших обезумевших от ужаса солдат!
И на лице господина Эрвина X. я вижу отвращение, смешанное с удивлением, — чувства, не ослабевшие за много лет, прошедших со дня этих памятных событий. Да, действительно, такое было. И не только в Курляндии. Я сам до сих пор не могу представить себе генерала, который бездарно спланировал операцию, а потом, когда она провалилась, в тупой злобе отдал приказ заградотрядам открыть огонь по своим, чтобы не отступали, гады!

Действия заградотрядов понятны в условиях всеобщего разлада, паники и бегства, как это было, например, под Сталинградом, в начале битвы. Там с помощью жестокости удалось навести порядок. Да и то оправдать эту жестокость трудно. Но прибегать к ней на исходе войны, перед капитуляцией врага! Какая это была чудовищная, азиатская глупость! И господин Эрвин X. откровенно презирает меня, сводит до необходимого минимума контакты со мною, не провожает меня в аэропорт, поручив это шоферу такси. Однако общение с господином Эрвином X. и мне, мягко говоря, не доставляет удовольствия. Я ведь сперва бросился к нему с открытым сердцем: вместе страдали, вместе мучились и умирали. А теперь я не вижу в нем ни проблеска интеллекта — одна деловитость и энергия. Мне неприятны его самоуверенность и чувство превосходства над всем, что есть в мире. Господин Эрвин X. остался таким же, каким был в сороковых годах! Испытания закалили его, ничему не научив. Какой же я был глупый идеалист тогда, в сорок первом, под Погостьем — считал, что в немецкой траншее страдает эдакий утонченный интеллектуал, начитавшийся Гете и Шиллера, наслушавшийся Бетховена и Моцарта. Оказывается, это был господин Эрвин X. Да, он ничему не научился, остался самим собой, а я? А я начал прозревать и постепенно осознал, почему красноармейцы безобразничали в Германии в 1945 году. Это была месть немцам, которые много хуже вели себя на нашей земле. Но, может быть, еще большую ненависть вызывали заносчивость, наглость и высокомерие многих немецких солдат и особенно офицеров, сохранившиеся даже после войны.

<…> [в Мюнхене] Толпа гладкая, сытая, отутюженная, излучающая здоровье и самодовольство. Много инвалидов — кто с костылем, кто с палкой. Они тоже сытые, ухоженные, не свихнувшиеся, не спившиеся. Один, без ног, ампутированных почти до пояса, заезжает колесом своей удобной тележки-кресла в газон и зовет меня.
— Перевезти, что ли, через улицу?
— Нет, только назад, данке.
Выезжает из газона, нажимает кнопку, и его тележка мчится вдоль по тротуару, обгоняя расступающихся прохожих. Всё портативно, все надежно, все электрифицировано. А я вспоминаю Ваську из 6-й бригады морской пехоты. Бригада вся полегла в сорок первом, а Васька уцелел, но потерял обе ноги. Он соорудил ящик на четырех подшипниках и занимался сбором милостыни, подставив для этого морскую фуражку. Сердобольные прохожие быстро наполняли ее рублями и трешками. Тогда Васька напивался и с грохотом, гиканьем и свистом врезался в толпу, поворачиваясь на ходу то спиной, то боком вперед. Происходило это в пятидесятые годы на углу Невского проспекта и улицы Желябова, у аптеки. Тоскливо было мне и стыдно. Зашедши в аптеку, я услышал, как провизорша, красивая и молодая, вызывает милицию, чтобы та убрала смутьяна. Неужели ей не дано понять, что Васька положил свою молодую жизнь за нее, что она не сгорела в гетто только потому, что Васька не пожалел своих ног, а те, кто был с ним, своих голов? Потом Васька исчез...
В те годы добрая Родина-мать собрала своих сыновей — героев-инвалидов, отдавших свое здоровье во имя Победы и отправила их в резервации на дальние острова, чтобы не нарушали красоты столиц. Все они тихо умерли там.

(Из книги, авантитул)
<…> Поздно ночью, когда ветер гнал мокрый снег по опустевшей, но сияющей огнями улице, я услышал звуки флейты. То была бетховенская «Элиза» — мелодия, сотканная из нежности. В дверном проеме сидел музыкант в темных очках, сгорбленный, посиневший от холода, а рядом что-то шевелилось. Я увидел закутанную в ватное одеяло маленькую собачку. Голова ее преданно лежала на колене хозяина, а во взгляде черных глаз была почти человеческая тоска, страдание и безнадежная усталость.

Николай Николаевич Никулин (1923-2009) // «Воспоминания о войне» (1975, опубл. в 2007) // отрывки
Полный текст мемуаров
аудио-книга

см. Послесловие и биографическую справку об авторе книги

Wednesday, June 18, 2014

Тупость, усиленная склерозом, стала непробиваемой/ Nikolay Nikulin – War Memoirs (part 12, extracts)

часть 11
Прошли годы. Потом десятилетия. Однажды на третьей странице одной ленинградской газеты я увидел маленькое объявление: «Состоится встреча ветеранов 311 с. д.»... Не пойти ли? Кто они, ветераны? Кто же остался из более чем 200 тысяч человек, сгоревших за войну в этой дивизии? Не без волнения пошел на место встречи.


Собралось человек двадцать. Всего же, как я узнал, зарегистрировано около четырехсот, но они, в основном, живут в Кирове, где формировалась дивизия. В Ленинграде — лишь малая часть, человек сорок. Конечно, никого знакомого среди них не было.
Секретарь ленинградской секции, Абрам Моисеевич Шуб, симпатичный лысеющий мужчина, назвал некоторых пришедших. Тут были: полковой врач, санитарка, двое бывших старшин, уже довольно пожилые, главный комсомольский работник дивизии, еще не утративший остроты своих рысьих глаз. Было много интендантов, снабженцев и других работников тыла. У всех на груди колодки, ордена, памятные значки. Лишь один был без орденов, но у него не хватало одного глаза, ноги и руки.
— Ты откуда? — спросил я.
— Пешая разведка... — отвечал он.

...Потом длинно выступали с воспоминаниями старшины. Начался нескончаемый спор о том, в августе или сентябре разбомбили одну из рот под Киришами. Собрание грозило затянуться.
Мудрый, многоопытный Шуб настоятельно благодарил выступавших, но тут пожелал сказать речь бывший редактор дивизионной газеты — некий полковник в отставке. Он пришел на собрание в шикарном костюме, при многих орденах, с женой — крашеной блондинкой лет на двадцать моложе супруга. Его выступление было откровенным самовосхвалением: длинная фронтовая биография. Получалось, что благодаря ему была выиграна война! Но ведь на передовой этот человек никогда не был, не слышал свиста пуль и снарядов. Жил в тепле, сытости, уюте, километрах в пятидесяти от фронта, писал статьи, которые невозможно было читать и которые использовали в лучшем случае для самокруток. Потом он рассказал, что перенес недавно сердечную операцию, лечился в лучшей клинике у лучших врачей, но он клянется быть верным 311 с. д.! Квадратная его физиономия выражала абсолютную бездарность и непоколебимое, тупое упрямство, веру в собственную исключительность.
А ведь за послевоенные годы он даже не смог написать воспоминаний о дивизии — вероятно, и вспомнить по существу было нечего, да и задача оказалась не по плечу. Её осуществил бывший дивизионный фотограф — сержант Д. Онохин [Даниил Онохин], один из немногих сохранившихся в дивизии со дня ее формирования до конца войны. Онохина берегли, чтобы было кому изготавливать фотографии для партийных билетов, совершенно необходимых на войне.
[см. Отрывок из книги «На Волховском фронте» / Воспоминания ветеранов / Лениздат, 1978 - Д. Ф. Онохин (в 1941 году сержант, фотокорреспондент газеты «За Родину» 311-й стрелковой дивизии).
Фотографии Д. Онохина, запечатлившие 311-ю стрелковую дивизию можно посмотреть здесь - в основном досуг, гармошки, улыбки. В книге Н.Н.Никулина есть фотографии, не подписанные именем Онохина, они не постановочные, страшнее и правдивее. — Е.К.]

...Была у меня на этом собрании еще одна странная встреча: здесь оказался артиллерийский начальник, пославший летом 1943 года нашу пушчонку на минное поле, где мы благополучно взорвались.
— Всё врешь! — грубо сказал он мне. — Там все погибли!
Я привел ему доказательства, факты, фамилии.
— Но ведь ты никак не мог там выжить! Там все погибли! — повторил он менее уверенно. — Ну, пойдем, выпьем!
Я не стал выпивать с ним.

Наблюдая ветеранов своей части, а также и всех других, с кем приходилось сталкиваться, я обнаружил, что большинство из них чрезвычайно консервативны. Тому несколько причин. Во-первых, живы остались, в основном, тыловики и офицеры, не те, кого посылали в атаку, а те, кто посылал. И политработники. Последние — сталинисты по сути и по воспитанию. Они воспринять войну объективно просто не в состоянии. Тупость, усиленная склерозом, стала непробиваемой. Те же, кто о чем-то думают и переживают происшедшее (и таких немало), навсегда травмированы страхом, не болтают лишнего и помалкивают. Я и в себе обнаруживаю тот же неистребимый страх. В голове моей работает автоматический ограничитель, не позволяющий выходить за определенные рамки. И строки эти пишутся с привычным тайным страхом: будет мне за них худо!


<…> Работами по созданию укреплений на нашем участке Мги руководил ротный старшина. Среднего роста, крепко сбитый, смуглолицый, черноволосый, он отличался быстрой реакцией, трезвым умом и точностью движений. Он не был тем старшиной, который только заведует продуктами и живет около кухни. Меньше всего он занимался устройством собственных дел и совсем не стремился ублажать начальство. Редко я видел на войне людей, которые так много делали для общей пользы, иногда в ущерб себе и никогда не афишируя свои добродетели. О нем ходили легенды. Во время немецкого наступления осенью 1941 года, когда немцы хотели окончательно сломить наше сопротивление восточней Ленинграда, случилась обычная для тех времен накладка: войска заняли фланги, а ключевая позиция в центре обороны оказалась открытой. Отдав приказ из глубокого тыла по карте, генералы что-то перепутали, либо не додумали, либо действовали левой ногой. Что делается на передовой, они, видимо, плохо себе представляли. А там немецкий отряд на бронетранспортерах попер прямо по шоссе на незащищенную позицию. Старшина случайно оказался поблизости. Окинув взглядом происходящее, он моментально понял ситуацию: стоит немцам даже малыми силами прорваться здесь, затрещит вся наша оборона, лопнет весь фронт! Он не стал ждать приказов начальства, понимая, что на разговоры и раскачку уйдут часы, он стал действовать по собственному разумению. Быстро собрав всех оказавшихся под рукою солдат, прихватив легкораненых, он посадил их в окопы, пересекавшие шоссе, он остановил пожарную машину, почему-то оказавшуюся здесь, перегородил ею дорогу, а пожарных также мобилизовал для обороны. Он остановил ехавших в лес артиллеристов с двумя легкими пушками. Иными словами, он создал группу для отражения немецкой атаки и закрыл ею брешь на шоссе, возникшую из-за чьего-то идиотизма. Группа продержалась часа два, пока начальство раскачалось и прислало сюда батальон. Старшина собственноручно сжег из противотанкового ружья вражеский бронетранспортер. Фронт стабилизировался здесь надолго. По сути дела, этот маленький бой имел не просто тактическое значение: он предотвратил прорыв фронта и, я думаю, в конечном счете, способствовал срыву немецкой попытки взять Ленинград. Старшина же, сделав свое дело, скромно отошел в сторону, вернувшись к своим обычным занятиям, не претендуя ни на награды, ни на славу. Никто даже не вспомнил о человеке, исправившем ошибку большого начальства. От самого старшины я никогда не слышал ни звука об этом эпизоде...
(на фото: зима 1941-1942, подбитый немецкий танк под Погостьем)

Он был мудр, здраво смотрел на жизнь, не плакал по поводу несправедливостей, не рассуждал о подлости, головотяпстве и беспорядках, а старался исправить их делом. Когда однажды в траншее я попробовал заговорить с ним о безобразиях, творившихся кругом, он кратко заметил, многозначительно оглянувшись по сторонам: «Не залупляйся!»
Много добрых дел сделал наш старшина, часто рискуя своей головой. Много спас жизней, много исправил идиотских оплошностей, из которых состояла война. Думаю, что победили мы, в конце концов, благодаря именно таким людям. Их было мало, но на них все держалось. Он был замечательный человек, и о нем стоило бы написать целую книгу. Очень бы хотелось знать, удалось ли ему пережить войну? Вряд ли. Он не привык прятаться за чужие спины...

Николай Николаевич Никулин (1923-2009) // «Воспоминания о войне» (1975, опубл. в 2007) // отрывки
Полный текст мемуаров
аудио-книга

читать мои выписки далее

Tuesday, June 17, 2014

Игорь Михайлович Дьяконов, Фима Эткинд / Nikolay Nikulin – War Memoirs (part 11, extracts)

часть 10

«Я ругаю свою родину, потому что люблю ее...»
П. Я. Чаадаев
Стояло первое послевоенное лето.
...Вдруг к особняку подкатила кавалькада машин в сопровождении броневика. Из открытого джипа пружинисто выскочил маршал Жуков — восемьдесят килограммов тренированных мышц и нервов. Сгусток энергии. Идеальный, блестяще отлаженный механизм военной мысли! Тысячи безошибочных стратегических решений молниеносно циркулировали в его мозгу. Охват — захват! Окружение — разгром! Клещи — марш-бросок! 1,5 тысячи танков направо! 2 тысячи самолетов налево! Чтобы взять город надо «задействовать» 200 тысяч солдат! Он мог тотчас же назвать цифры наших потерь и потерь противника в любой предполагаемой операции. Он мог без сомнений и размышлений послать миллион-другой на смерть. Он был военачальником нового типа: гробил людей без числа, но почти всегда добивался победных результатов. Наши великие полководцы старого типа еще лучше умели гробить миллионы, однако не особенно думали о том, что из этого выйдет, так как просто не очень умели думать. Жуков полон энергии, он заряжен ею, как лейденская банка, словно электрические искры сыплются из него.

<…> Мое знакомство с Игорем Михайловичем Дьяконовым [(12.01.1915 — 02.05.1999), крупнейший советский востоковед, историк, филолог и лингвист, главный научный сотрудник Ленинградского отделения Института востоковедения АН СССР, доктор исторических наук — Е.К.] произошло в начале пятидесятых годов.
Юный аспирант Эрмитажа, я должен был сдавать экзамен по иностранному языку. Но преподавательница заболела, и, чтобы не терять времени, сотрудники Эрмитажа решили сами провести этот экзамен. В те времена старшее поколение эрмитажников, следуя дореволюционной традиции, свободно владело европейскими языками, а иногда и восточными, в соответствии со своими специальностями.
В числе экзаменаторов был И. М. Дьяконов. Он поразил меня своей внешностью: красивое, умное лицо, строгий черный, отлично сшитый костюм, ослепительно белая рубашка и хорошо повязанный галстук. Одним словом, он был тем, кого в Европе называют «Gentleman». В те времена в нашей социалистической стране такое редко встречалось. Умная, живая, с оттенком юмора беседа с ним окончательно покорила меня.
Позже, из рассказов разных людей, я узнал, что Игорь Дьяконов происходил из интеллигентной семьи, несколько лет жил и учился в Норвегии, куда был командирован его отец. Позже он окончил Ленинградский университет, стал известным в нашей стране и за рубежом востоковедом.
Его брат, Михаил Михайлович Дьяконов [(1907-1954), российский востоковед, археолог, доктор исторических наук, профессор. Труды по истории Ирана, искусству и культуре стран Ближнего и Ср. Востока; поэт-переводчик с персидского, норвежского и других языков.— источник], также востоковед, читал нам, студентам университета, блестящие лекции по искусству Востока, сопровождая их собственными переводами старых персидских стихов. Михаил Михайлович говорил нам, что вместе с братом они знают двадцать семь языков.
Когда началась война, Михаил Михайлович оказался на фронте и полностью испил чашу страданий советского солдата: он попал на знаменитый Невский Пятачок, где в бессмысленных атаках полегло около 200 тысяч советских солдат, был ранен и чудом остался жив.

Игоря Михайловича ждала другая судьба.

Узнав, что он владеет норвежским языком, командование направило его на Карельский фронт в отдел разведки и разложения войск противника. Там он изучал трофейные документы, писал листовки для врага и допрашивал пленных.
Обстановка, его окружавшая, была типично советской: малограмотные пьяницы-комиссары, сотрудники, писавшие листовки, вызывавшие у немцев смех и недоумение. Игорь Михайлович старался по мере сил исправить положение.
Постепенно вокруг него собирались единомышленники.
Так, из Сибири был выписан Фима Эткинд, впоследствии диссидент, эмигрант и профессор Сорбонны.
[Ефим Григорьевич Эткинд (1918-1999); см. программу Ивана Толстого на Радио Свобода:
Ефим Эткинд — профессор Педагогического института в Ленинграде, Нантеррского университета под Парижем, почетный доктор, руководитель ученых программ, семинаров, летних школ, лидер всевозможных творческих коллективов, составитель, переводчик, комментатор. Процесс над Бродским стал для Эткинда важной вехой общественной биографии. Ефим Григорьевич сделал все мыслимое, чтобы привлечь к спасению поэта общественность и крупнейших писателей. В октябре 1974-го Эткинд был вынужден эмигрировать. — Радио Свобода]


В своих воспоминаниях Игорь Михайлович так рассказывает об этом событии: Фима явился в драном овчинном полушубке и старой ушанке. Начальство тотчас же устроило ему экзамен: написать шуточную новогоднюю листовку для немцев. Фима сел и написал «Поэму о Михеле», в которой были, например, такие строки:
Michel der Gefreite
Stent vor dem Stab
Seine linke Seite
Frohr ihm ganzlich ab...
(Ефрейтор Михель / Стоит перед штабом / Его левый бок совершенно / Отнялся от мороза...) и далее, о злоключениях замерзающего ефрейтора. Это была не обычная листовка, переведенная с русского на немецкий. Чтобы так написать, надо было не только владеть языком, но и знать немецкий фольклор, немецкие шванки и шуточную литературу от Ганса Сакса до стишков о Максе и Морице. Такое немцы несомненно воспринимали как свое.
Чем ближе к концу войны, тем более разумно работали Дьяконов и его коллеги. Когда Советская армия вытеснила немцев из северной Норвегии, Игорь Михайлович был назначен комендантом города Киркинес. Местные жители высоко ценили молодого, красивого капитана, прекрасно говорившего на их родном языке. Он сделал много добра, помог разобраться во многих недоразумениях, спасти многих людей. После войны, по прошествии многих лет, Игоря Михайловича постоянно приглашали в Киркинес на юбилейные праздники и выражали ему свою благодарность... Однако обо всем этом читатель может подробно узнать из «Книги воспоминаний» И. М. Дьяконова, недавно [в 1995 году — Е.К.] увидевшей свет.

Я же хочу вспомнить историю, которая не вошла в эту книгу, а стала устной легендой.
Однажды, в зимние дни конца 1943 года, когда холод сковал тундру и скалы Кольского полуострова, а австрийские горные егери генерала Дитла, воевавшие здесь, замерзали в своих каменных убежищах, русские разведчики притащили из вражеского тыла здоровенного рыжего верзилу — майора. Фамилия его начиналась с приставки «фон». На допросах он молчал, презрительно глядя на своих противников с высоты своего двухметрового роста. Можно предположить, о чем он думал: «Ничего не скажу этим варварам Востока! Что за наглые рожи! И по-немецки как следует говорить не умеют! И воняет от них перегаром! Троглодиты!!! Ничего им не скажу!».
Его допрашивали много раз, лупили, но безуспешно. Наконец, кто-то из переводчиков, устав, решил обратиться к Дьяконову, которого недолюбливали: пусть этот «штатский интеллигент» попробует, но наверняка немец ничего ему не скажет, если уж нам не сказал...
Игорь Михайлович предложил немцу закурить и, помолчав, спросил его: «Кем Вы были до войны?». Тот удивился: немецкий язык этого русского был безупречен... Он процедил сквозь зубы, совсем не уверенный, что этот варвар поймет: «Филологом». — «Да? А чем же Вы конкретно занимались?» — «Языком времен готов». Дьяконов был взволнован. Давно-давно, в детстве, ему с братом попалась рукопись стихотворения готских времен из библиотеки отца. Это стихотворение не было опубликовано, о нем знали только узкие специалисты, человек восемь-десять на всем земном
шаре. С трудом вспоминая, Дьяконов стал декламировать готские стихи. Вот уже иссякает то, что он помнил, вот уже приходит к концу последняя строфа... И вдруг верзила-немец словно сломался, согнулся, опустил голову, и крупные слезы покатились из его глаз.
— Как! Здесь, в этой ледяной стране, среди этих скал, среди диких варваров, и Вы это знаете? Это невозможно! Совсем невозможно!
Он обнял Дьяконова, несколько минут приходил в себя, переживая крушение своих представлений о русских, о мире, а потом заговорил, заговорил и заговорил...

Оказалось, он был специальным посланником Верховного командования немецкой армии, командированным в штаб генерала Дигла с важными приказами. Тотчас же, на самолете, его отправили в Москву. Переводчики пристали к Дьяконову с расспросами, как сумел он добиться такого успеха? Но понять это им было не дано, так же, как многие не понимают, почему русские победили немцев в этой страшной войне.

(из книги: Солдат 311 с.д. охраняет пленного немца, который одет в легкое летнее обмундирование. Фото Д. Онохина)

Как ни странно, лучше всех это понял Сталин. Еще в 1941 году, убедившись в том, что в армии развал, а от войск, стоявших на границе, осталось всего восемь процентов и стране грозит катастрофа, он обратился к тем, кого топтал, над кем измывался долгое время — к народу: «Братья и сестры...». Позже он ослабил пресс, придавивший церковь, ввел погоны в армии, тем самым возродив дореволюционные традиции, упразднил институт комиссаров, распустил Коминтерн, реабилитировал многих арестованных ранее военачальников. Великие полководцы прошлого — Суворов, Кутузов, еще недавно обливаемые грязью самим Сталиным, вновь вернулись на русские знамена. Их именами были названы новые ордена... И народ сплотился, тем более, что немцы своими безобразиями, убийствами, насилием над мирным населением уничтожили всякие иллюзии, связанные с ними в начале войны: многие крестьяне, загнанные в колхозы, жители ГУЛАГа, да и просто население городов и деревень, ждали их, как освободителей. Теперь эти иллюзии рухнули. Немцы увидели перед собою единый, вставший против них народ.
Так кто же победил немцев? Сталин и его партия? Или Дьяконов и миллионы других, подобных ему?

Николай Николаевич Никулин (1923-2009) // «Воспоминания о войне» (1975, опубл. в 2007) // отрывки
Полный текст мемуаров
аудио-книга

читать мои выписки далее

Monday, June 16, 2014

Все, от генерала до солдата, умилялись.../ Nikolay Nikulin – War Memoirs (part 10, extracts)

часть 9

В Берлине жизнь начинала восстанавливаться. Из развалин повылезли голодные и напуганные обыватели. Стали разбирать завалы на улицах. Наши кухни раздавали похлебку желающим. Я подкармливал нескольких окрестных детишек-заморышей. Теперь они уже, наверное, взрослые дяди, готовые опять воевать с нами. По всему городу можно было разгуливать свободно: мы видели развалины имперской канцелярии, сходили к Рейхстагу, вокруг которого, в Тиргартене, находилась огромная свалка разбитых танков, пушек, бронетранспортеров, пулеметов и других военных машин. Потоки пленных, заполнявшие городские улицы первые дни после капитуляции, уже иссякли.
Многие расписывались на Рейхстаге или считали своим долгом обоссать его стены. Вокруг Рейхстага было море разливанное. И соответствующая вонь. Автографы были разные: «Мы отомстили!», «Мы пришли из Сталинграда!», «Здесь был Иванов!» и так далее.
Лучший автограф, который я видел, находился, если мне не изменяет память, на цоколе статуи Великого курфюрста. Здесь имелась бронзовая доска с родословной и перечнем великих людей Германии: Гёте, Шиллер, Мольтке, Шлиффен и другие. Она была жирно перечеркнута мелом, а ниже стояло следующее: «Е...л я вас всех! Сидоров». Все, от генерала до солдата, умилялись, но мел был позже стерт, и бесценный автограф не сохранился для истории.

(на фото: Ганс Георг Хенке, 16-летний «гитлерюгендовец», взятый в плен в немецком Гессене мае 1945 года)

У Бранденбургских ворот возникла огромная барахолка, на которой шла любая валюта и можно было купить всё: костюм, пистолет, жратву, женщину, автомашину. Я видел, как американский полковник прямо из джипа торговал часами, развесив их на растопыренных пальцах...

Контакты с союзниками были слабые. Мешал языковой барьер, чопорная сдержанность англичан, свысока смотревших на нас. Американцы были проще, особенно негры, симпатизировавшие нам. Однажды, сидя на придорожном холме и греясь на солнышке, я издали наблюдал забавную сцену. Пьяный иван остановил немца-велосипедиста, дал ему по уху, отобрал велосипед и, вихляя, покатил по шоссе. Немец пожаловался проезжавшим англичанам, и те, вежливо поговорив с Иваном, вернули немцу его имущество. Иван не сопротивлялся, так как англичан было человек пять. Всё это видел не только я, но и негры, мчавшиеся вдали на джипах. Один джип проскочил вперед, другой, скрежеща тормозами, остановился рядом. Англичанам велели ехать дальше, что те и проделали, пожав плечами. Немцу еще раз дали по уху, торжественно передали велосипед ивану и долго хлопали его по спине, белозубо улыбаясь до ушей... Видел я в Берлине, как американец смертным боем бил своего компатриота — негра. Бил его зверски, коваными ботинками в живот, в лицо. Всё это не располагало к союзничкам.

(Март 1945 года. 311-я с.д. в Альтдаме, Германия. Фото Д. Онохина)

<…> Шверин был прекрасен. Поражали его готические постройки из красного кирпича, оперный театр, чем-то напомнивший мне наш, Мариинский, в Ленинграде, замок на острове, лебеди на озерах. В городских скверах свободно расхаживали ручные газели, фазаны, павлины. Правда, им не долго пришлось погулять. Славяне быстро организовали охоту и, перестреляв животных, сварили из них похлебку.

<…> Военные девочки набросились на заграничное барахло. Форму носить надоело, а кругом такие красивые вещи! Но не всегда безопасно было наряжаться. Однажды связистки надели яркие платья, туфельки на высоких каблуках и счастливые, сияющие пошли по улице. Навстречу — группа пьяных солдат:
— Ага! Фравы!! Ком! — и потащили девчат в подворотню.
— Да мы русские, свои, ай! Ай!
— А нам начхать! фравы!!!
Солдаты так и не поняли, с кем имеют дело, а девочки испили чашу, которая выпала многим немецким женщинам.
Вообще же немки охотно шли на связь с солдатами, не делая из этого никаких проблем. В Германии это было поразительно просто. Русская патриархальная строгость нравов не распространялась за пределы нашей страны. Особенно благосклонны немки были, если «камрад» вежлив, не дерется, не слишком пьян. Совсем хорошо, если покормит и даст еды с собой. Но плохо, когда «камрадов» сразу несколько и они жестоки (это было во время боев). В результате в Германии появились полуиваны, полуказахи, полуузбеки и получерт-знает-кто.

...Столкнувшись с эпидемией венерических заболеваний, медики сперва растерялись. Лекарств мало, специалистов и того меньше. Триппер лечили варварским способом: впрыскивали в ягодицу больного несколько кубиков молока, образовывался нарыв, температура поднималась выше сорока градусов. Бацилла, как известно, такого жара не выносит. Затем лечили нарыв. Иногда это помогало. С сифилитиками было хуже. Мне рассказывали, что их собрали в городе Нейрупин в специальном лагере и некоторое время держали за колючей проволокой, в ожидании медикаментов, которых еще не было.
Забегая вперед, следует сказать, что наша медицина через два-три года блестяще справилась с этой неожиданной и трудной задачей. К концу сороковых годов венерические болезни практически исчезли, искалечив, конечно, тело и душу тем, кто через них прошел, а часто и их домашним...

<…> наших в Штеттине не было. Не было еще и польских властей. Правда, уже наехали польские спекулянты и всякие темные дельцы. Они торговали втридорога пивом, барахлом, даже предлагали нам красивых немок по сходной цене...

...в развалинах города скопилось много всякой нечисти. Недобитые фашисты, уголовники, наши дезертиры, английские шпионы и так далее. В комендатуре мы наслушались необычайных историй про бандитские шайки, как грибы после дождя возникавшие на территории будущей Польши. Уголовщине было здесь раздолье, власть только еще организовывалась. Одной из таких шаек командовал бывший советский капитан — дезертир, герой Советского Союза, некто Глоба. Его помощником был обер-штурмбаннфюрер СС, а в банду входил всякий интернациональный сброд. Великолепно снаряженная тем оружием, что в изобилии валялось на дорогах, банда разъезжала по стране на быстроходных немецких вездеходах «Адлер». Поймать ее было трудно. Ограбив один городок, она мчалась в неизвестном направлении со скоростью более ста километров в час. В городишках у бандитов были осведомители, сообщавшие по радио, куда направились преследователи. Говорят, целая дивизия НКВД долго и безуспешно гонялась за Глобой. Наконец банду обложили со всех сторон. Глоба пошел на прорыв. Четыре пятых его сподвижников сложили головы, но сам он все же ушел в Западную Германию. Наверное теперь преуспевает где-нибудь в Соединенных Штатах.
Другая банда была похитрей, она действовала в последние месяцы войны. В нее входили два русских, два поляка и француженка. Как только наши части освобождали какой-нибудь небольшой город, они приезжали туда, надев советскую форму, занимали дом и вывешивали большой плакат с надписью «Комендатура». Затем начиналась распродажа немецкого имущества, оставшегося в городе. От имени новой власти продавали мельницы, дома, усадьбы, сельскохозяйственные машины, скот. Плату брали золотом, валютой, драгоценностями. Выдавали расписки с поддельной печатью. Поляки, очень падкие на всякие спекуляции, легко поддавались. Операция продолжалась день-два, затем «коменданты» исчезали, а еще через пару дней приезжала настоящая комендатура... Этих аферистов, говорят, поймали и конфисковали у них полмашины ценностей.

<…> Наконец, 4 ноября 1945 года мы прибыли в ленинградский порт.

Николай Николаевич Никулин (1923-2009) // «Воспоминания о войне» (1975, опубл. в 2007) // отрывки
Полный текст мемуаров
аудио-книга

мои выписки - далее

Saturday, June 14, 2014

приказ маршала: «Избить, обоссать и бросить в канаву!» / Nikolay Nikulin – War Memoirs (part 9, extracts)

часть 8
(обложка аудио-книги)

[Ранней весной 1945 года] В одно прекрасное утро на наши головы, а также и на Данциг посыпались с неба листовки. В них говорилось примерно следующее: «Я, маршал Рокоссовский, приказываю гарнизону Данцига сложить оружие в течение двадцати четырех часов. В противном случае город будет подвергнут штурму, а вся ответственность за жертвы среди мирного населения и разрушения падет на головы немецкого командования...» Текст листовок был на русском и немецком языках. Он явно предназначался для обеих воюющих сторон. Рокоссовский действовал в лучших суворовских традициях:
— Ребята, вот крепость! В ней вино и бабы! Возьмете — гуляй три дня! А отвечать будут турки!
И взяли. Рокоссовский был романтик. Жуков — тот суровый, жесткий деловой человек, а этот — романтик. И, говорят, очень симпатичный, ровный в обращении, вежливый человек, нравившийся дамам. Посмотрите на портрет — очень приятное лицо.
Данциг взяли довольно быстро, хотя почти вся армия полегла у его стен. Но это было привычно — одной ордой больше, одной меньше, какая разница. В России людей много, да и новые быстро родятся! И родились ведь потом! Было всё как водится: пьяный угар, адский обстрел и бомбежки. С матерной бранью шли вперед. Один из десяти доходил. Потом началось веселье. Полетел пух из перин, песни, пляски, вдоволь жратвы, можно шастать по магазинам, по квартирам. Пылают дома, визжат бабы. Погуляли всласть! Но меня эта чаша миновала. Я все еще жил тихой жизнью в Команде выздоравливающих. Мы проехали через горящий город и остановились в небольшом курортном местечке, которое сейчас известно фестивалями песен [город Сопот (польск. Sopot), Цоппот (нем. Zoppot) - Е.К.].

<…> Научился жрать водку. Я не пробовал этого зелья до зимы 1942 года, пока нужда не заставила. Морозным днем я провалился в замерзшую воронку и оказался по грудь в ледяной воде. Переодеться было не во что и негде. Спас меня старшина. Он выдал мне сухое белье (гимнастерку, шинель и ватник кое-как просушили у костра), натер меня водкой и дал стакан водки внутрь, приговаривая: «Водка не роскошь, а гигиена!». Опять мне повезло! В том же 1942-м горнострелковая бригада наступала на деревню Веняголово под Погостьем. Атакующие батальоны должны были преодолеть речку Мгу.
— Вперед! — скомандовали им.
И пошли солдатики вброд по пояс, по грудь, по шею в воде сквозь битый лед. А к вечеру подморозило. И не было костров, не было сухого белья или старшины с водкой. Бригада замерзла, а ее командир, полковник Угрюмов, ходил по берегу Мги пьяный и растерянный. Эта «победа», правда, не помешала ему стать в конце войны генералом...

<…> Отношения наши [c немецкой девушкой Эрикой - Е.К.] быстро развивались. Назревал роман, но роман необычный. У меня даже мысли не возникало о возможной близости. Не потому, что я был неопытен и переживал первый серьезный контакт с существом противоположного пола. Эрика была для меня прежде всего олицетворением того, что стоит за пределами войны, того, что далеко от ее ужасов, ее грязи, ее низости, ее подлости. Она превратилась для меня в средоточие духовных ценностей, которых я так долго был лишен, о которых мечтал и которых жаждал! Оказывается, на войне страшней всего пребывание в духовном вакууме, в мерзости и пошлости. Человек перестает быть Человеком и превращается в рыбу, выброшенную на песок. Эрика вернула мне атмосферу, которой я так долго был лишен. И я отвечал ей чувствами самыми чистыми и самыми светлыми, на какие был способен. Осознанно и неосознанно я создал изысканный букет этих чувств и положил их к ногам девушки. Я переживал часы, которых мало бывает в жизни. С четырех лап, на которых мы обычно ходим, уткнувшись носом в будничную повседневность, я встал на две ноги, выпрямился, расправил плечи и увидел звезды.
Эрика стала для меня олицетворением всех немецких женщин, которых обижали, над которыми издевались мы, русские.

<…> [автор уехал, но через несколько недель с оказией заехал в Сопот, проведать Эрику - Е.К.] 
В отчаянии я сую старику мешок с провиантом и хочу уйти. И тут старик оживает, выпрямляется, человеческое достоинство проблескивает в его глазах. И он выплевывает мне в лицо:
— Их было шестеро, ваших танкистов. Потом она выбила окно и разбилась о мостовую!..
И ушел. Не помню, как я сел в коляску мотоцикла, как ехал. Очнулся в руках у Мишки, который тормошил меня.
— Что с тобой?..
Что я мог сказать ему? Разве понял бы он, что наступило мое крушение, мое решительное, бесповоротное поражение во Второй мировой войне?

на фото (источник): Указатель «Автострада на Берлин» на одной из дорог восточной Пруссии.

[шоссе Франкфурт-на-Одере — Берлин; в начале мая 1945 года] Вдруг в непрерывности ритма дорожного движения обнаружились перебои, шоссе расчистилось, машины застыли на обочинах, и мы увидели нечто новое — кавалькаду грузовиков с охраной, вооруженных мотоциклистов и джип, в котором восседал маршал Жуков. [см. также: стаття Левка Лук'яненка (укр. яз.)] Это он силой своей несокрушимой воли посылал вперед, на Берлин, всё то, что двигалось по шоссе, все то, что аккумулировала страна, вступившая в смертельную схватку с Германией. Для него расчистили шоссе, и никто не должен был мешать его движению к немецкой столице.
Но что это? По шоссе стремительно движется грузовик со снарядами, обгоняет начальственную кавалькаду. У руля сидит иван, ему приказали скорей, скорей доставить боеприпасы на передовую. Батарея без снарядов, ребята гибнут, и он выполняет свой долг, не обращая внимания на регулировщиков. Джип маршала останавливается, маршал выскакивает на асфальт и бросает:
—...твою мать! Догнать! Остановить! Привести сюда!
Через минуту дрожащий иван предстает перед грозным маршалом.
— Ваши водительские права!
Маршал берет документ, рвет его в клочья и рявкает охране:
— Избить, обоссать и бросить в канаву!
Свита отводит ивана в сторону, тихонько шепчет ему:
— Давай, иди быстрей отсюда, да не попадайся больше!
Мы, онемевшие, стоим на обочине. Маршал уже давно отъехал в Берлин, а грохочущий поток возобновил свое движение.

<…> [Берлинская операция] Кровушка наша по-прежнему лилась рекою. Инерция, взятая в 1941 году на станции Погостье и подобных ей, не уменьшалась, а увеличивалась, хоть и воевать научились, и оружия стало вдоволь. Просто привыкли не считаться с потерями. Только трупы теперь не скапливались в одном месте, а равномерно распределялись по Германии по мере нашего быстрого продвижения вперед. К тому же их тотчас хоронили. За четыре года войны наладили многое, в том числе и похоронную службу... Конечно, война — это состязание, в котором участники соревнуются, кто кого скорей перебьет. В конце концов, мы перебили немцев, но своих, при этом, увы, умудрились перебить в несколько раз больше. Такова наша великая победа!

(из книги: Июнь 1945 года. Командир 311 с.д. в разрушенном Берлине. Фото Д. Онохина)

<…> Часто вместе с лепестками цветов ветер разносил по улицам деревень и городов белый пух. Иногда он, как первый снег, устилал улицы и тротуары. То был пух из немецких перин, которые победители вспарывали ножами и выбрасывали из окон на улицу. Это ведь так интересно и забавно, а победитель испытывает возвышенное чувство самоутверждения! Почти из каждого окна торчали белые флаги, тряпки, простыни, скатерти. Немцы дружно и организованно демонстрировали, что они сдаются. Нас поражала ухоженность садиков, с непременными уродливыми гномами на клумбах, благоустроенность вилл и домов, чистота, порядок, но раздражали высокие заборы с проволочной сеткой наверху, оберегавшие частные владения. Непривычны были и отличные дороги, без ухабов, выбоин и грязи, обсаженные по обочинам яблонями... Позже, когда война уже кончилась и поспели плоды, мы стали их сшибать, ломая ветви. Проезжий немец вежливо просил нас не делать этого и предложил аккуратно снять для нас столько яблок, сколько мы захотим. Он рассказал, что яблони принадлежат муниципалитету соседнего городка, которому подведомственна дорога. Когда плоды поспеют, будет нанята специальная бригада рабочих, которая снимет их, погрузит на машину и продаст на базаре. Небольшой процент с выручки покроет их зарплату, а остальное пойдет на ремонт и благоустройство дороги... Вот так-то!
Но это мы узнали потом, а пока шла война, была весна и вся армия была пьяна. Спиртное находили везде в изобилии и пили, пили, пили. Никогда больше на протяжении всей моей жизни я не употреблял столько спиртного, как в те два месяца! Быть может, потому так быстро завершилась война, что, одурманенные вином, мы забыли об опасности и лезли на рожон. Взрывы, бомбежка, обстрел — и тут же гармошка, пьяный пляс.

Группы солдат разбредались по окрестностям, шли за барахлом, водкой и к «фравам». По соседству была улица, получившая название «бешеная». Как только появлялся там рус-иван, жители выскакивали из домов с трещотками, медными тазами, колокольчиками и сковородками. Поднимался невообразимый звон, шум, гвалт. Так улица оповещала о появлении завоевателя и пыталась отпугнуть его, подобно тому, как спасаются от саранчи. Однако рус-ивана не так легко прошибить. Хладнокровно проходит он в кладовку и не торопясь экспроприирует все, что ему понравится...
Восстановить дисциплину было трудно, сколько начальство не старалось. Вояки, у которых грудь в орденах, а мозги от пережитого сдвинулись, считали всё дозволенным, всё возможным. Говорят, что грабежи и безобразия прекратились только после полной смены оккупационных частей новыми контингентами, не участвовавшими в войне.

Николай Николаевич Никулин (1923-2009) // «Воспоминания о войне» (1975, опубл. в 2007) // отрывки
Полный текст мемуаров
аудио-книга

мои выписки - далее

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...