Tuesday, December 30, 2014

С наступающим! - от Линор Горалик / Happy New Year

…Вот, скажем, хорошей девочке Т. сорока двух лет, психиатру по профессии, рассказывают, что один из ее пациентов буквально на днях воткнул себе в середину ладони нож. «Это ничего, — говорит хорошая девочка Т., — это нормальная предновогодняя история». Собеседники удивляются. Хорошая девочка Т. чувствует, что надо проявить больше эмпатии, и вежливо спрашивает: «А в какую ладонь воткнул?» — «Да в левую. Резал салат, нож соскочил и — р-р-раз! — в самую середину ладони, глубоко, пришлось ехать в больницу». «Подождите, — говорит хорошая девочка Т. обеспокоенно, — это он его что, бессознательно воткнул?» — «Ну да». «Нехорошо, — говорит хорошая девочка Т. огорченно. — Нехорошо, это нехорошо».

Линор Горалик - Пять историй про елочку

Monday, December 29, 2014

Afghan Girl Sharbat Gula - in 1984 & 2002

Afghan Girl - A Life Revealed
Photograph by Steve McCurry

1984. She remembers the moment. The photographer took her picture. She remembers her anger. The man was a stranger. She had never been photographed before. Until they met again 17 years later, she had not been photographed since.

The photographer remembers the moment too. The light was soft. The refugee camp in Pakistan was a sea of tents. Inside the school tent he noticed her first. Sensing her shyness, he approached her last. She told him he could take her picture.

The portrait by Steve McCurry turned out to be one of those images that sears the heart, and in June 1985 it ran on the cover of this magazine. She became known around National Geographic as the “Afghan girl,” and for 17 years no one knew her name.

In January [2002] a team from National Geographic Television & Film’s EXPLORER brought McCurry to Pakistan to search for the girl with green eyes. They showed her picture around Nasir Bagh, the still standing refugee camp near Peshawar where the photograph had been made. A teacher from the school claimed to know her name. A young woman named Alam Bibi was located in a village nearby, but McCurry decided it wasn’t her.
No, said a man who got wind of the search. He knew the girl in the picture. They had lived at the camp together as children. She had returned to Afghanistan years ago, he said, and now lived in the mountains near Tora Bora. He would go get her.
It took three days for her to arrive. Her village is a six-hour drive and three-hour hike across a border that swallows lives. When McCurry saw her walk into the room, he thought to himself: This is her.

Her name is Sharbat Gula, and she is Pashtun, that most warlike of Afghan tribes. It is said of the Pashtun that they are only at peace when they are at war, and her eyes—then and now—burn with ferocity.


She is 28, perhaps 29, or even 30. No one, not even she, knows for sure. Stories shift like sand in a place where no records exist.

Time and hardship have erased her youth. Her skin looks like leather. The geometry of her jaw has softened. The eyes still glare; that has not softened. “She’s had a hard life,” said McCurry. “So many here share her story.” Consider the numbers. Twenty-three years of war, 1.5 million killed, 3.5 million refugees: This is the story of Afghanistan in the past quarter century.

“There is not one family that has not eaten the bitterness of war,” a young Afghan merchant said in the 1985 National Geographic story that appeared with Sharbat’s photograph on the cover. She was a child when her country was caught in the jaws of the Soviet invasion. A carpet of destruction smothered countless villages like hers. She was perhaps six when Soviet bombing killed her parents.

“We left Afghanistan because of the fighting,” said her brother, Kashar Khan, filling in the narrative of her life.
Shepherded by their grandmother, he and his four sisters walked to Pakistan. For a week they moved through mountains covered in snow, begging for blankets to keep warm.
The journey that began with the loss of their parents and a trek across mountains by foot ended in a refugee camp tent living with strangers.

“Rural people like Sharbat find it difficult to live in the cramped surroundings of a refugee camp,” explained Rahimullah Yusufzai, a respected Pakistani journalist who acted as interpreter for McCurry and the television crew. “There is no privacy. You live at the mercy of other people.”

In the mid-1990s, during a lull in the fighting, Sharbat Gula went home to her village in the foothills of mountains veiled by snow. To live in this earthen-colored village at the end of a thread of path means to scratch out an existence, nothing more. There are terraces planted with corn, wheat, and rice, some walnut trees, a stream that spills down the mountain (except in times of drought), but no school, clinic, roads, or running water.

Here is the bare outline of her day. She rises before sunrise and prays. She fetches water from the stream. She cooks, cleans, does laundry. She cares for her children; they are the center of her life. Robina is 13. Zahida is 3. Alia, the baby, is 1. A fourth daughter died in infancy.
Sharbat has never known a happy day, her brother says, except perhaps the day of her marriage.

Her husband, Rahmat Gul, is slight in build, with a smile like the gleam of a lantern at dusk. She remembers being married at 13. No, he says, she was 16. The match was arranged.

He lives in Peshawar (there are few jobs in Afghanistan) and works in a bakery. He bears the burden of medical bills; the dollar a day he earns vanishes like smoke. Her asthma, which cannot tolerate the heat and pollution of Peshawar in summer, limits her time in the city and with her husband to the winter. The rest of the year she lives in the mountains.

At the age of 13, Yusufzai, the journalist, explained, she would have gone into purdah [a religious and social practice of female seclusion prevalent among some Muslim communities in Afghanistan and Pakistan], the secluded existence followed by many Islamic women once they reach puberty. “Women vanish from the public eye,” he said.
In the street she wears a plum-colored burka, which walls her off from the world and from the eyes of any man other than her husband. “It is a beautiful thing to wear, not a curse,” she says.

She can write her name, but cannot read. She harbors the hope of education for her children.
“I want my daughters to have skills,” she said. “I wanted to finish school but could not. I was sorry when I had to leave.”
It is possibly too late for her 13-year-old daughter as well, Sharbat Gula said. The two younger daughters still have a chance.

The reunion between the woman with green eyes and the photographer was quiet. On the subject of married women, cultural tradition is strict. She must not look—and certainly must not smile—at a man who is not her husband. She did not smile at McCurry. Her expression, he said, was flat. She cannot understand how her picture has touched so many.

How, she was asked, had she survived? The answer came wrapped in unshakable certitude. “It was,” said Sharbat Gula, “the will of God.”

Sunday, December 28, 2014

The Post Office that Never Sleeps - NHK World

Document 72 Hours;
The Post Office that Never Sleeps

About This Program

More and more these days, people communicate via texting, social media and email. Yet there are some who rush into the Shinjuku Post Office, a giant establishment in Tokyo open 24/7, at all hours of the day or night, with something that simply must be sent by post. Some want to send a special present to a special someone far away; others need a postmark to fix eligibility for an application process; others still are rushing to meet a deadline for submitting a résumé. We camp out by the counters to learn not only the "what", but the "why".

Tuesday, December 23, 2014

Andrew Wyeth: I prefer the dead feeling of winter

Эндрю Уайет (Andrew Newell Wyeth, 12 июля 1917 — 16 января 2009), американский художник.

«Я не люблю путешествовать. После путешествия никогда не возвращаешься таким же. Ты становишься более эрудированным... Я боюсь утратить что-то важное для моей работы, может быть, наивность».

Ветер с моря (1947)
«Было жарко, я открыл окно, и вдруг, ветер вздул занавеску, которая не шевелилась, наверное, лет 30. Боже, это была фантастика! Тоненькая тюлевая сеть взлетела с пыльного пола так стремительно, словно это был не ветер, а привидение, дух, которому открыли выход. Потом я полтора месяца ждал западного ветра, но, к счастью, в памяти жил этот волшебный взмах, от которого – холод по спине».

Andrew Wyeth – quotes:

• Artists today think of everything they do as a work of art. It is important to forget about what you are doing – then a work of art may happen.

• I love to study the many things that grow below the corn stalks and bring them back to the studio to study the color. If one could only catch that true color of nature – the very thought of it drives me mad.

• I get letters from people about my work. The thing that pleases me most is that my work touches their feelings. In fact, they don't talk about the paintings. They end up telling me the story of their life or how their father died.

[on exhibitions] To have all your life's work and to have them along the wall, it's like walking in with no clothes on. It's terrible.

I prefer winter and fall, when you feel the bone structure of the landscape - the loneliness of it, the dead feeling of winter. Something waits beneath it, the whole story doesn't show.

• When you lose your simplicity, you lose your drama.

• What you have to do is break all the rules.


• I'm a secretive bastard. I would never let anybody watch me painting... it would be like somebody watching you have sex - painting is that personal to me.

• I dream a lot. I do more painting when I'm not painting. It's in the subconscious.

Monday, December 22, 2014

Нюта о Вере/ in memory of Vera Millionschikova

21 декабря. Такой же день, как другие. Так же будет звонить телефон, как и в другие дни, но очень многие будут звонить, чтобы сказать, что помнят маму... что очень ей благодарны, что она помогла, поддержала, была рядом, поняла, так правильно все сказала...

4 года назад мама умерла. (Такие тяжелые слова, даже не знаю, что труднее - произнести их, написать или увидеть написанными).

4 года она со мной, но до нее нельзя дотронуться. И это самое тяжелое. Нельзя лечь к ней, уставшей после работы, под теплый бок. Нельзя стряхнуть ей крошки с кофты. Нельзя дать ей чашку с чаем, который всегда не такой, как она хочет: то мало сахару, то много лимона, то зачем до краев, то неужели кипятка жалко. Нельзя просто слушать, как она шумно сопит во сне и жалеть и злиться, что на хоспис у нее время есть, а вот со мной поговорить - так она дрыхнет. Нельзя погладить ее руки (я лучше всего помню и хочу потрогать именно руки, и всегда ухоженные и очень красивые ногти). Я всегда любила трогать ее руки, а она всегда смотрела на них грустно и говорила: огромные акушерские руки, всегда их стеснялась. А позже стала говорить: ужас, да, какая сухая пергаментная кожа, и старческие пигментные пятна, смотри, все морщинится...

Мои самые любимые и очень теплые всегда руки. Руки с сигаретой, руки с зажатой кухонной тряпочкой, с мобильником под ладонью, с сигаретой, с чашкой кофе, с маленьким ножиком для фруктов, с сигаретой, с книжкой, просто руки на столе, под щекой когда спит, руки с нейродермитом, с сигаретой, руки с морщинками, с пигментными этими пятнами, с инструкцией от лекарства, и все же с сигаретой...

Я все же стараюсь вспоминать и рассказывать детям и про другую бабушку Веру. Не ту, которой не хватает мне, мудрую и спокойную, а ту, которая могла бы быть у них. Бабушку без правил, бабушку хулиганку, бабушку, с которой я каталась с горки на попе (в любом пальто), бабушку, с которой мы воровали кукурузу и яблоки, бабушку, которая всегда принимала гостей, пела матерные частушки, а еще знала тысячи самых странных песен из ее больнично-лагерного детства (про зарядку, про библиотеку, про пионеров, про войну с фашистами). Бабушка, которая всегда заступится, поддержит, не выдаст секрет, будет платить «зарплату», и будет вместе нарушать родительские запреты. Я стараюсь рассказывать им про бабушку, которая обожала дедушку, которая ради него полностью изменила свою жизнь, которая стала лучшим другом для всех его друзей, которая всегда была уверена, что он уйдет первым, и именно ей, а не ему, придется страдать в одиночестве...

Мне до слез приятно видеть в детях мамины черты: ее силу в Мишке и ее чуткость в Левке, я с гордостью говорю всем, что Мишкин гонор - это бабушкиверино казачье наследие.
Я верю, что если надену ее кольцо или дубленку, то день сложится.

Nyuta Federmesser - отсюда

Friday, December 19, 2014

Путевые заметки Андрея Лошака/ Loshak about his Journey from Petersburg to Moscow

Источник

Эхо Москвы: ...И он [Лошак] цитирует Радищева в каждом конкретном населенном пункте про этот конкретный населенный пункт. Честно говоря, я восхищаюсь вашей смелостью, что вы не побоялись использовать такой, мягко говоря, неоригинальный прием – ведь многие так делали.

А. Лошак: Я тоже думал, что многие. Но на самом деле, на телевидении ничего такого вообще не обнаружил. Нашел только фильм телекомпании «Арт», западной, но он тоже весьма отдаленное имел отношение к Радищеву. А на нашем телевидении ничего такого не было. Была книга в конце 1990-х написана, но за это время тоже очень много воды утекло. И Пушкин пытался проехаться, но не доехал, не дописал, ― он ехал из Москвы в сторону Петербурга. Ну и все. Есть путешествие маркиза Де Кюстина, оно не обозначено конкретным маршрутом Петербург-Москва, но он этим трактом тоже ехал.

Могу рассказать, как пришла в голову эта банальная идея. Я просто лето провел с родителями, у меня отец тяжело болел, а я сам, как большинство работников телевидения (бывших, настоящих), не смотрю его уже очень давно. Тем более перестал его смотреть, когда оно превратилось в то, во что превратилось. А у родителей эта цивилизационная привычка осталась – телевизор у них работает все время, и я был вынужден почти все лето это слушать, ― конечно, был в полном ужасе.
Первый, второй [каналы]. Не буду давать оценку нашему телевидению, но поразил факт, что там нет страны, она действительно исчезла из информационной повестки – новости начинаются с Украины и Украиной заканчиваются. Посередине немного Путина.

Это было, прежде всего, мое внутреннее желание понять, что происходит за пределами МКАД, где я в последнее время редко бываю, и чем по-настоящему живет страна, что она из себя представляет, что люди думают на самом деле. И уже исходя из этого желания родилась идея совершить такое путешествие, а дальше нужна была форма. Мне кажется, книга Радищева в этом смысле очень подходит, потому что Радищев уже сам по себе такой персонаж, это аудитория «Дождя»,«Эха Москвы» ― такой прозападный либеральный человек, живший тоже в эпоху невероятного патриотического подъема, когда Россия прирастала новыми землями, «крымнаш» и все такое. Абсолютно «пятая колонна», далекий от народа. И он впервые обратил внимание (в то время, как воспевали государство, империю), он обратил внимание на человека, на личность, на его права, положение. И примерно то же самое пытался сделать я, поехав по этому маршруту и положив в бардачок книжку Радищева.

Книга же построена как путеводитель, каждая глава – это населенный пункт. И вот мы смотрим, что писал Радищев – он увидел земледельца из кареты (будучи высокопоставленным чиновником, вельможей, ужаснулся его тяжелому положению). А дальше мы смотрим, что из себя представляют нынешние земледельцы. Русского земледельца, оказывается, найти уже трудно, потому что в основном это украинцы, молдаване или китайские теплицы.
...русский кореец, который дружит с китайцами, владеет ресторанами в Питере. Им пришла эта гениальная бизнес-идея – вместо узбеков позвать китайцев. И действительно, один китаец стоит четырех узбеков, соответственно, один узбек стоит столько-то русских.

Дальше уже пошло путешествие, которое невозможно спрогнозировать, потому что это путешествие. И где-то вдруг (мы, например, не знали этого), ― что в Чудово старейший табор в России, цыгане там живут с конца 1980-х.

Очень много было всё время жалоб. И в этом трудно обвинять этих людей, хотя, наверное, это часть нашей ментальности. В общем, если ты включаешь камеру, то люди автоматически начинают жаловаться. В этом есть, безусловно, объективные и субъективные причины, видимо. Очень хотелось найти пример этого преодоления. И впервые в этом путешествие мы нашли его в этом таборе, где нас мальчишки привели. Барон отказался сниматься, и они сказали, что есть еще интересный человек – нас подвели к отцу Михаилу, и действительно, это оказалась очень интересная история.
Человек не хотел жить так, как живут все вокруг, а хотел пойти честно работать. А ему сказали: цыган, на работу?! В общем, честно работать устроиться в Чудове тоже не удалось. Он долго пробовал то и это, попал в храм и нашел себя. Там есть отец Николай, настоятель в главном храме в Чудове, он его окормлял; затем он был служкой, затем окончил семинарию и стал священником. При этом отец Михаил продолжает жить в таборе – настолько, видимо, сильна кровь, ― он не может уйти из семьи, говорит, что жить с родственниками для него необходимо. Вот такие удивительные персонажи нам попадались на протяжении всего пути.

Сразу после Чудово ― деревня Радищево.
Там вообще в каждой деревне есть улица Радищева и, как правило, эта улица главная. А что такое главная улица? Это федеральное шоссе, оно разделяет деревню пополам. Но мы встретили такую деревню – раньше она неблагозвучно называлась Холопья полесь, и в советские годы ее переименовали. Мы туда заехали: типичная картина – деревня совершенно пустая. Все дома или брошены, или заколочены. Случайно стучимся, ― увидели каменный, более или менее приличный домик, ― обнаруживаем там бабушку с дочкой, которая приехала из Питера. Они рассказывают, что в этой деревне давно живет три человека, причем, все женщины. Дочка тоже здесь не живет, но приезжает навестить мать. А дальше неожиданно раскрывается дочка, дама в розовом спортивном костюме, она долго рассказывает, что воды в колодце нет, дрова стоит шесть тысяч привезти на машине, а пенсия семь тысяч у матери, и местная власть ворует и ничего не делает.
Был апофеоз, когда она сказала, что с ними [американцами] надо воевать. Если до этого она транслировала телевизор, который у нее бубнил в соседней комнате, а потом это уже было ее личное мнение. Это просто пример человека, у которого, как мне кажется, прополощен абсолютно мозг. Для меня это было удивительно – я никогда не видел таких примеров телевизионных зомби. Причем поразительно – в городе эти контрасты не так чувствуются, но когда человек стоит у разбитого корыта и говорит, что Россия поднимается с колен, ― вот это поражает. Почему она не может провести ряд логических умозаключений?

Я старался соответствовать либеральной традиции. У Радищева есть эта фраза в предисловии: «Взглянул я окрест и душа моя страданиями человечества уязвлена стала». Бердяев считает, что с этой фразы вообще началась история русской интеллигенции. Как мне кажется, сочувствовать народному горю – это давняя интеллигентская традиция. Когда ты начинаешь их видеть, с ними разговаривать, ― не хочется обобщений, но в целом люди в провинции замечательные. Они очень контактные.
Чем меньше населенный пункт, чем он более удален от большого города, тем более душевным становится общение. Потому что у людей меньше цивилизационных заслонов. Самое скучное ― брать интервью у западных людей: сплошные заслонки. Я не раз брал телеинтервью у иностранцев. А тут всё сразу ты получаешь, всё, что в голове и в душе, всё у тебя на камере. Для журналиста это очень благодатная тема.
Если вы обратили внимание, то даже главы местных администраций, поселений, совершенно искренние, открытые, чудные люди – те, с которыми мы общались. У них там, на низовом уровне, еще действует принцип народной демократии, там избирают из числа самых активных, самых болеющих за что-то и это действительно люди, которые пытаются что-то делать. Потому что иначе они не смогут ничего сделать: их уже так мало в деревнях.
И они вынуждены каждый день решать эти проблемы – поставить лавочку на автобусной остановке, и прочее. Человек жестокосердный или алчный просто там не продержится, поэтому даже эти люди – начальство как бы – они никакое не начальство, просто активные и деятельные мужики, и они совершенно другие, это еще не власть.
Власть начинается дальше, на следующих ступеньках, и там уже сложнее. Когда ты говоришь с мэром Торжка, то уже видишь классическую заплывшую физиономию, и говорит он тебе какие-то общие слова, из которых невозможно уловить смысл. Вот тут уже Салтыков-Щедрин начинается.

Но тут тоже интересно – мы едем по удивительному маршруту, не случайно эта трасса называется федеральной трассой России, ― это такая артерия, видимо, сакральная для страны.
Я про то, что за этим лежит еще довольно толстый культурный слой. В Чудово Некрасов писал «Кому на Руси жить хорошо», там жил чудесный писатель-народник Глеб Успенский, в Твери жил, вице-губернаторствовал Салтыков-Щедрин. Поэтому, конечно, наш рассказ про смену региональных губернаторов получился очень живым в этой исторической перспективе. Вообще-то, ты все время понимаешь, насколько наша история ― это бесконечное хождение по кругу. Радищев, живший больше 200 лет назад, Салтыков-Щедрин, 150 лет назад, ― всё это по-прежнему почему-то страшно актуально, это не выглядит музейным нафталином. Тётечка в музее рассказывает нам про исторических начальников, а затем оппозиционеры нам рассказывают про нынешних ― и это полный улёт. Зеленин был европейцем, потом пришел Шевелев и сразу всю местную элиту стал гонять на полигоны стрелять из пушек, ― и смех и грех.

Думаю, что если пытаться найти отличия между путешествием Радищева и нашим, мне кажется, что сейчас действительно... Есть буквально, ты это [контраст] видишь по тексту ― прибывая в Вышний Волочек, он пишет, что это невероятно оживленный город с торговыми путями, там канал с баржами, идет торговля, сельское хозяйство, ― это был центр коммерческий, торговый, производственный. Сейчас это просто кладбище советской индустрии так называемой: заброшенные заводы, полупустые города. А то, что творится между городами, это совсем грустно. Борщевик – как символ этого.
Заросшие поля и покосившиеся домики, тоже в основном заброшенные. Вот это запустение, конечно, совершенно поразительное. Мы еще поехали поздней осенью. На самом деле про это Блок стихи писал – это все поэтично, конечно, и как выяснилось, довольно красиво смотрится на камере, в этом можно найти свою красоту. Красоту запустения. Но это безумно грустно. И депрессивный фон, в котором живут люди, особенно в деревнях.
Мы приехали в Старое Рахино, поговорить с главой сельского поселения, и он сразу: «Все умирает». Слово «умирать» у него как слово-паразит. Куда бы он ни пришел – в клуб, бывшую церковь, в библиотеку, на почту, ― всё [умирает]. И ночью, накануне нашего приезда, умерла бабушка.

Тут сложно понять, где курица, где яйцо, что было первым. Но действительно, у людей, с одной стороны, мотивации действительно мало – люди получают 5, в лучшем случае, 15 тысяч. При этом там цены такие же, как и везде, в том числе за коммунальные платежи. И идти за эти деньги пахать, я понимаю, не очень хочется.
Убита инициативность людей, ― это ты все время замечаешь. На это жалуются и фермеры (кто пытается проявить инициативу), ― что люди инертны, ждут подачек, ― вот всё это наследие советского коллективного хозяйства. А может быть, это идет еще из каких-то времен крепостничества, ― в общем, в этом тоже есть какая-то проблема, видимо, она чуть глубже, чем просто экономическая.
Другая проблема, совершенно объективная, ― это так называемый феномен отходничества. Эта проблема именно данной территории. Поскольку она находится между двумя мощнейшими в стране полюсами притяжения, Питером и Москвой, то, конечно, население оттуда вымывается – из Новгорода и Твери почти вся молодежь, которая желает получить высшее образование, уезжает. Или получает его и уезжает. С этим ты сталкиваешься везде – в Торжке мы снимали историю про «скорую помощь», где просто некому работать, потому что в Москве санитарка получает зарплату врача в Торжке, а врач намного больше. То есть, люди едут работать в столицы.
Сейчас половина населения Торжка находится на заработках или в Питере, или в Москве. Соответственно, и жизни из-за этого никакой не развивается ― ни культуры, ничего.
Я не экономист, мне трудно сказать, что нужно, чтобы эту территорию поднять. Говорят, что это какие-то естественные процессы, потому что эта территория Нечерноземья, там тяжелое земледелие, и все наше сельское хозяйство смещается к югу.

В пятой серии у нас будет фермер. Конечно, нам нужен был какой-то фермер, и мы, методом тыка, как и всё, нашли такого. Оказался человек с интересной судьбой: долго жил во Франции, там были какие-то тяжелые личные обстоятельства, потом он вернулся – человек 15 лет жил в Европе и приехал с безумной идеей поднимать сельское хозяйство. И он рассказывает точно так же, как рассказывают мужики – тоже все время жалуется. Потому что он пытался получить кредит в «Россельхозбанке», а банк не дает кредиты на сельское хозяйство. Он дает кредиты нефтяникам, на заправки, ритейлерам, только не на сельское хозяйство – потому что их долго возвращать. При том, что у него есть бизнес-план. Он пытался получить грант от Министерства сельского хозяйства тверской области, где раз в год разыгрывается грант, а хозяйств там больше сотни. Естественно, он его не получил.
Он приходит в коровник, который выкупил у колхоза с чудовищными долгами. Эти коровники разбитые, текущие. Он говорит: я жил в Европе, видел, как два человека справлялись со стадом в 800 голов, и я знаю, как это сделать, как все это механизировать, но сейчас мне кредит на это не дают. И все держится на девушке Наде ― Надя такая розовощекая, крепкая тетка. И она у него одна. Она бы тоже давно ушла, но говорит – не могу, мне коров жалко бросить: она понимает, что тогда коровы пойдут на убой – их некому доить будет. И это какая-то абсолютная безысходность. Я не понимаю, как этот Геннадий выкрутится из этой ситуации, потому что помощи от государства нет вообще никакой.

Мы пытались соответствовать повестке Радищева, что-то заранее продюсировать. Но поскольку у нас проект малобюджетный, сроки были жесткие, то, к сожалению, пришлось много импровизировать по ходу. С фермерами заранее договаривались, с какими-то мэрами-шмерами тоже. Всё с помощью интернета.
Я бы рад еще проехать столько же, может быть, и больше. И сделать из этого шедевр ― идей у меня уже много, но естественно, хорошая мысля приходит опосля. Просто у нас нет таких возможностей, к сожалению. Мы сейчас в стадии постпродашна, и лучше даже не рассказывать, из какого мусора это рождается. Достаточно того, что с этой недели «Дождь» вещает из квартир своих сотрудников – так что вы понимаете: с материально-технической базой у нас есть некоторые сложности.

Тут три части в этом производственном цикле – я, придумавший проект, «Дождь», который помог его реализовать, и продакшн (я предложил его «Дождю»). Есть такая компания «Стереотактик», классная компания, молодые ребята, которые снимают разное модное видео, в основном, рекламное. И я нашел этого парня, оператора, это Саша Худоконь – он же и монтирует все. И, собственно, безусловно, это не мой фильм – это наш фильм, потому что это его глаза, ощущения. Он сам очень долго прожил в Нью-Йорке и это тоже очень хорошо, потому что у него совершенно незамыленный взгляд, ему это очень все нравится, с одной стороны, а с другой стороны, очень пугает. Мы ездили вшестером, на самом деле, довольно серьезным составом, но и снимали не на обычную камеру, а на «Ред», ― на нее снимают и в Голливуде, так что практически это киношное качество. Может быть, это не сразу бросается в глаза, если смотреть в интернете, но вообще это снято здорово.

Не буду вам говорить, за какие деньги это снято ― это отдельный героизм, вся эта история.
Это невероятный драйв. Ребята, которые сейчас работают над большими проектами с большим бюджетом, мне пишут, что ― вот, блин, это круто, в этом столько жизни, драйва. И это правда. И я это тоже хотел сделать для себя, потому что немножко засиделся, мне хотелось почувствовать удовольствие от соприкосновения с жизнью. И, конечно, сроки у нас тоже очень драйвовые ― делать за такие сроки шесть серий по 25-30 минут. Когда я работал в «Профессии Репортер», у нас был гигантский штат продюсеров, мы делали 20 минут раз в месяц, неторопливо.
Еще хочу отметить Настю Олесик, продюсера, ― Настя не поехала, например, в Шри-Ланку, куда у нее была запланирована поездка в конце ноября, потому что мы много чего не успевали, нам была нужна ее помощь, и она мужественно отказалась от поездки ― теперь у нее никакой Шри-Ланки не будет, Новый год она проведет вместе со мной в монтажке, видимо.

Мы познали все прелести гостиничного бизнеса этого, придорожного. Но там есть и замечательные места, есть просто классные ― ну, мы видели всякие. В Новгороде меня покусали клопы. Мы как настоящие путешественники радищевских времен – по-разному всё складывалось: где-то было очень вкусно, где-то травились – это всё тоже интересно. Трасса – это вообще отдельная жизнь, отдельная сюжетная линия. В какой-то момент мы ее обозначили жестко – говорили с придорожной проституткой. Я к ней отношусь с сочувствием, потому что она вышла ради ребенка. Ну, не знаю. Если бы у меня был ребенок, а у нее еще мать с шестью детьми, самому маленькому несколько месяцев – понятно, что отца нет. То есть, ей некуда деваться. И мы не вправе, мы не смеем вообще этого человека осуждать.

Хочу сказать спасибо Мише Зыгарю, главному редактору «Дождя» и Наталье Синдеевой ― за то, что они поверили в этот проект. Миша с ним носился по спонсорам, и проект все-таки состоялся. Потому что, конечно, без этой площадки, без «Дождя», я бы этого не сделал. Спасибо российскому телевидению, федеральному, ― мы же ничего особенного не сделали, и мне кажется, лет десять назад мне эта идея, настолько очевидная и банальная, в голову не пришла бы – проехать по России и показать ее. Но мы дожили до таких времен, когда мы не знаем, что такое Россия, мы ее не видим, и такое путешествие из Питера в Москву выглядит как откровение для многих людей. Конечно, в этом заслуга нашего телевидения, которое почему-то решило, что эта жизнь людям не интересна и не нужна.

Thursday, December 18, 2014

А. Лошак: Еще больше вопросов после этого путешествия/ Modern Journey from St. Petersburg to Moscow

«Путешествие из Петербурга в Москву: особый путь». Фильм Андрея Лошака

Разговор с автором фильма (источник):

А. Лошак: Было интересно сравнить первоисточник [Радищева] и что сейчас. Есть и позитивные изменения. Да, мы их нашли. Например, не нужно менять лошадь на станциях.

– А что, кстати, случилось с ямскими станциями?

А. Лошак: Некоторые до сих пор живы, в Городне, например, там дом престарелых. Большинство в руинах. Так же как и екатерининские путевые дворцы – они тоже в основном в бедственном положении.
...Что касается изменений грустных... Радищев много пишет о положении русского мужика, крестьянина – о крепостничестве, о том, что он несвободен. Сейчас возникает ощущение, что эти люди, наоборот, никому не нужны. Ты едешь и территория между двумя столицами (которые цветут и как воронки всасывают в себя всё вокруг), – это такая территория отчуждения.

– А ты разгадал для себя загадку: почему между двумя столицами Америки, между Нью-Йорком и Вашингтоном – громоздятся друг на друга дома, из космоса – это самый освещенный участок земной поверхности, а между Петербургом и Москвой со времен Радищева и до наших дней «печальные огни погасших деревень»?

А. Лошак: По-моему, это загадка вечная. То, о чем писал Тютчев – «умом Россию не понять». У меня ответов нет. Я еще больше приобрел вопросов после этого путешествия.

– Самое главное, что тебя удивило?

А. Лошак: В этой всей безысходности удивляет оптимизм в людях. Когда ты встречаешь оптимиста – это вызывает восхищение. И когда мы встречали таких людей – их немного, но они у нас в фильме есть, - они вселяли надежду, что когда-нибудь и эта территория, которая сейчас... ты едешь мимо борщевика... когда-нибудь она все-таки расцветет опять.

* * *
Пересматривала по второму разу.
«Путешествие из Петербурга в Москву: особый путь». Фильм Андрея Лошака. Великий Новгород. Серия 2

«В деревнях много должников. Все совхозы рушатся, работать негде... Работает магазин, железнодорожная станция, почта... Наверное, всё. Обычно [задалживают] коммунальные платежи. В деревнях нет такого – кредитные обязательства...»

— Мы ищем должника Кузмюка Владимира Васильевича... У него электроэнергия задолженность... Мы должны найти: что, где и как взыскать с человека.
Лошак: Глядя на этот домишко трудно поверить, что можно что-то взыскать...
— Согласна. Но это примерная картина всех должников.

[Час спустя]
— К вам тут приставы приходили... Говорят, за электричество. А, уже отключили.
— Летом...
— Денег оплачивать нет?

— Так лесничество-то не платит!
— Как здесь живут?
— Как? Бедолаги здесь! Бедолаги... Там совхоз развалился, я сюда переехал – десять лет отработал, и здесь он развалился... Щас клюква началась.
— На дороге стоите?

— Да. Хотите, за 250 отдам? Возьмите... Денег нету...

В комментариях на ФБ Андрей Лошак: да, я купил тот стакан клюквы.

боятся примерять на себя сильные эмоции, пропускать через себя и обдумывать

Вообще мне кажется, что в последнее время люди стали бояться ярких и открытых эмоций. Все сильно нивелируется — как в музыке, так и в кино. И еще боятся (но это мое мнение) примерять на себя сильные эмоции, пропускать через себя и обдумывать.

Для меня самый важный критерий — то, что я делаю, не должно вызывать у меня никаких сомнений. Когда пройдет время, я найду многое, в чем можно было бы усомниться, но это уже будет другая история.

Дельфин (Андрей Лысиков)

Thursday, December 11, 2014

Ольга Седакова: «Нас сближает с Востоком абсолютная неспособность к самокритике»/ Sedakova, shkola zloslovia (2007)

Посмотреть передачу

Я только что вернулась из Флоренции, где наглядно увидела, в чем разница между нами и Западной Европой, и что, наоборот, сближает нас с Востоком. Это абсолютная неспособность к самокритике – вот это, наверное, самая главная черта.
Было большое собрание, посвященное Данте. Выступал губернатор и начал с того, что «надо сказать, что мы, Флоренция, ничего хорошего для Данте не сделали. Кое-что мы ему даже такое сделали, что он написал, что запрещает хоронить себя во Флоренции. И не только с Данте мы так поступили...» Дальше шел ряд великих людей, которых во Флоренции замучили или выгнали. И потом он скромно сказал: «Но, думаю, во всяком случае, мы можем праздновать дантевские дни, потому что он здесь родился».
И я подумала – мог ли наш губернатор что-нибудь такое сказать от лица Москвы или Петербурга? Это невозможно. В Италии, в другой стране это в порядке вещей, никто не обижается, что он оскорбляет национальные чувства флорентийцев. Это одна из самых болезненных точек у нас – нежелание, неспособность посмотреть на вещи просто, и признаться...
Да, я думаю, вот эта обидчивость – как недавно обиделся исламский мир на Папу за то, что он что-то процитировал... Это и мы могли бы быть. Это очень похоже: нельзя задевать. И себя мы тоже не задеваем. ...Я объяснить не могу, но вижу очень ясно: вот здесь проходит черта. Как бы ни отличались итальянцы от англичан – они могут посмотреть на свою историю, на свое поведение. А мы не можем.

см. также

Wednesday, December 10, 2014

Ольга Седакова о Веничке Ерофееве/ Olga Sedakova: "Venia himself was more significant than his works"

Я думаю, для каждого, кто знал Венедикта Ерофеева, встреча с ним составляет событие жизни. Прощание не так заметно: Веня, «простившись, остался» со своими знакомыми. Можно уточнить: и оставаясь, он прощался. Много лет — да, собственно, все годы, что я его знала (а это, страшно сказать, двадцать лет), — Веничка прожил на краю жизни. И дело не в последней его болезни, не в обычных для пьющего человека опасностях, а в образе жизни, даже в образе внутренней жизни — «ввиду конца». Остаются все ушедшие, но в Венином случае это особенно ясно: он слишком заметно изменил наше сознание, стал его частью, стал каким-то органом восприятия и оценки.

— Это бы Веничке понравилось... А на это бы он сказал... — так мы, знавшие его, по разным поводам говорим друг другу. Интересно, что воображаемые нами Венины отзывы не очень расходятся. Споров не возникает. Позиция его, причудливая или просто чудная — как он говорил: «с моей потусторонней точки зрения», — глубоко последовательна. То, что на одну тему он мог говорить противоположные вещи, тоже входит в эту последовательность. При всей эксцентричности и как будто крайней субъективности, его потусторонняя точка зрения близка к тому, что называют «голосом совести». Не знаю, какие у него были отношения с самим собой, то есть ставил ли он себя перед тем судом, какому подвергал происходящее. Но его обыкновенно безапелляционные суждения почему-то принимались без сопротивления. Почему-то мы признавали за ним власть судить так решительно. Чем-то это было оплачено. Может быть, как раз этим его потусторонним, прощающимся положением. Во всяком случае, право «последнего суждения» он приобрел не литературными достижениями.

Я познакомилась с ним до того, как были написаны всемирно известные «Петушки», — и уже тогда меня поразило, что все присутствующие как бы внутренне стояли перед ним навытяжку, ждали его слова по любому поводу — и, не споря, принимали. Сначала мне показалось, что они какие-то заколдованные, но очень быстро такой же заколдованной стала и я. Он судил — мы чувствовали, — как не-вовлеченный свидетель, как человек, отвлеченный от суеты собственных «интересов». Легко сказать, что отвлечен он был прежде всего своим главным интересом — алкогольной страстью.
— Это все ерунда, — обрывал он, бывало, какой-нибудь разговор, — а вот у меня есть идея...
Идею все знали: скинуться или собрать посуду — и в ближайший винный отдел. Я вспоминаю мысль Александра Попа (Веня бы сразу назвал даты жизни этого английского классициста и перечислил его сочинения в хронологическом порядке; его энтузиазм по поводу точных знаний всегда меня поражал; любую путаницу в датах, именах и т.п. он переживал как катастрофу) — мысль о том, что борьба со страстями состоит не в их тотальном упразднении, как в стоической атараксии, а в выдвижении одной, ведущей страсти, которая займет все существо и не оставит ни сил, ни времени для других страстей. Вот такой, в своем роде возвышающей страстью был Венин алкоголь. Чувствовалось, что этот образ жизни — не тривиальное пьянство, а какая-то служба. Служба Кабаку? Мучения и труда в ней было несравненно больше, чем удовольствия. О таких присущих этому занятию удовольствиях, как «развеяться», «забыться», «упростить общение» — не говоря уже об удовольствии от вкуса алкогольного напитка (тому, кто хвалил вкус вина, Веня говорил: «Фу, пошляк!»), — в этом случае и речи не шло. Я вообще не встречала более яростного врага любого общеизвестного «удовольствия», чем Веничка. Получать удовольствие, искать удовольствий — гаже вещи для него, наверное, не было. Должно быть плохо, «все на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек...» — как помнят читатели «Петушков».

Впрочем, Венин список «пошляков» и «ненавистных» обширен, и я не уверена, что искатели хорошей жизни занимают в нем первое место. Много там еще чего: самонадеянность и фразерство (во фразерство попадали вообще высокие и неприкрытые слова), погруженность в «дела», бездумная жестокость, азарт, бойкость, суетливость, расчетливость, поклонение авторитетам — и непризнание авторитетов, любознайство — и умственная лень, «чрезмерная склонность к обобщениям» — и неспособность к обобщению... Всего не назовешь...

«Сердца необрезанные» — цитировал он по названным и еще многим поводам. Мне кажется, я не ошибусь, если скажу, что любил он больше всего кротость. Всякое проявление кротости его сражало.
— Встречаю человека, он говорит: наверное, вы меня не помните... А мы провели вместе целый вечер и совсем недавно.
— И что тут особенного? — удивляюсь я.
— Что? Другие говорят: ну хорош ты, видно, был, если меня не помнишь!

Известно, что в результате коммунистического воспитания чего-чего, а смущение, стыдливость и кротость — вещи у нас почти забытые, и человеку не до того, чтобы, как хотел бы Веничка, «глядеть в какую-нибудь пустячную даль» — или глядеть на себя из этой пустячной дали. Все близко, все под рукой, не зевай, а то другой схватит! Веню мутило от всеприсутствующих «озабоченных придурков», от их начинаний, продолжений и свершений.
— Зачем это делается? — говорил он с пафосом ветхозаветного пророка, — зачем человек подходит — нет, подползает к письменному столу, чтобы сочинять такие стихи? У, ненавистные...
Себя он как-то назвал «кротчайшей тварью Божьей», и это не такое безумное хвастовство, как может показаться тем, кто знал его меньше. Я могу привести примеры его никем не воспитанной кротости.

Однажды, обидевшись за действительно скверную выходку, я собрала все вещи, какие Веня забывал у нас, сложила в забытый же им портфель, и мой муж отнес это владельцу с объявлением конца знакомства. Вернувшись, он рассказал:
— Веничка лежит, молчит. Мрачный. Мне стало его жалко, я говорю: «Не обижайся на Ольгу, она не святая. Святой бы тебя простил». Тут Веня повернулся: «Ты отличный парень, но в святых ты ничего не понимаешь. Святой бы меня еще не так осудил».

Или такая история. Однажды Веничка остался ночевать, в кухне, на раскладушке. Среди ночи мы проснулись от невероятной стужи. Оказывается: балконная дверь на кухне настежь открыта (а мороз под 30°), задувает ветер, вьется снег, а Веня лежит не шевелясь.
— Почему ты не закрыл дверь?
— Я думал, у вас так принято. Проветривать ночью.

Я не могу вспомнить другого человека среди тех, кого знаю, который мог бы в этих условиях так подумать и сделать (точнее, не сделать: не закрыть дверь без спроса и не разбудить хозяев, чтобы спросить). Это Венино свойство, нечто противоположное борьбе за место под солнцем, противоположное плебейскому «Имею право!», «Мне это нужно!» и плебейской агрессивной самозащите, — его глубокое смущение перед всем и желание оберечь все это от себя — восхищало меня бесконечно. Когда он был долго трезв, рядом с ним нельзя было не почувствовать собственной грубости: контраст был впечатляющим.

Вот еще история о Вениной кротости. Однажды мы долго и дружелюбно болтали, втроем или вчетвером: дело дошло даже до чтения стихов. И вдруг, под конец, мне зачем-то понадобилось похвалиться подаренными духами.
— Ну, покажи, — благодушно сказал Веня.
Но духов на месте не было.
— Ты выпил их, — сказала я, глядя на Веню, как с красноармейских плакатов. — И еще издеваешься: покажи. Это низость и коварство. И зачем нужно было пить французские, когда рядом советские?
— Не пил я, — уверял Веня. — Не пил. Хочешь, побожусь?
Не разубедив меня, Веня, уходя, сказал:
— Отличная кода поэтического вечера. Ты извинишься, когда узнаешь, что все не так.
Вернулся мой муж и сообщил, что, зная о Венином приходе, он загодя спрятал духи, опасаясь, что тот их выпьет. Я позвонила Вене извиняться.
— Да полно, — засмеялся он, — я, как вышел, подумал: до чего же я довел Ольгу, что она такое предполагает. Так что это ты прости.

Конечно, я видела много непонятного и неприятного мне в Вениной жизни. С годами я реже и реже заходила к нему, чтобы не встретить каких-нибудь гостей. Эти вальпургиевы гости, их застолья, напоминающие сон Татьяны, отвадили и от самого Венички, который с невыразимым страданием на лице, корчась, как на сковородке, иногда — после особо вредных для окружающей среды реплик, — издавая тихие стоны, слушал все, что несут его сомнительные поклонники — и не обрывал.

Быть может, эти застолья были частным случаем общего принципа: «Все на свете должно происходить медленно и неправильно...» Среди лимериков, которые я когда-то сочиняла, Веня указал — «Вот этот про меня»:
Однажды в гостях у Бодлера
Наклюкались три офицера.
Друг другу в затылки
Кидали бутылки,
Но все попадали в Бодлера.


И в самом деле, все глупости и пошлости, которыми обменивались посетители, попадали в Веничку; обыкновенно лежа, из своего непрекрасного далека он обозревал собравшихся взглядом, описание которого я нашла у Хлебникова:
Безумно русских глаз игла
Вонзилась в нас, проста, светла.
В нем взор разверзнут
Каких-то страшных деревень.
И лица других после него — ревень.


Бывало, впрочем, что и его потусторонней терпимости приходил конец. Он рычал: «Молчи, дура!» И дважды при мне выдворил новых знакомцев: одного за скабрезный анекдот, другого за кощунство. Оба старались этим угодить хозяину: ведь, по расхожему представлению о Веничке, и то и другое должно было быть ему приятно. Они не учли одного: человеку перед концом это нравиться не может. А Веня, как я говорила, жил перед концом. Смертельная болезнь не изменила агонического характера его жизни, только прибавила мучений. Так что, узнав о его смерти, все, наверное, первым словом сказали: «Отмучился».

Его отпевали, и мне это показалось странно: к Церкви — в общепринятом смысле — Веня не имел отношения. Нет, он имел свое, очень напряженное, болезненно, десятилетиями не прояснявшееся отношение. Быть может, слишком серьезное, чтобы просто пойти и стать добрым прихожанином, как многие его знакомые в начале нашего «религиозного ренессанса».
О его католическом крещении — уже вблизи смерти — я ничего не могу сказать: этой слишком интимной для себя темы он в разговорах не касался. Политический поступок? Любовь к латыни и Риму? (Веня говорил: «Латынь для меня — род музыки». А выше музыки для него, кажется, ничего не было; разве только трагедия, из духа этой музыки родившаяся, как утверждал хорошо прочитанный им Ницше.) Стилизованное благочестие православных неофитов, нестерпимое самодовольство, которое они приобрели со скоростью света — и стали спасать других «соборностью» и «истиной», которые у них уже как будто были в кармане — все это, несомненно, добавило к Вениным сомнениям в церковности. Он как-то сказал:
— Они слезут с этого трамвая, помяни мое слово.
— С трамвая?
— Ну да. Я хотел пройти пешком, а они вскочили на трамвай.

Так вот, отпевание в православном храме совершенно не вязалось с Веничкой, и было до неприличия «в духе момента»: отпевание русского писателя, диссидента, дожившего до «победы» либеральных идей, реабилитированного народного героя в реабилитированной Церкви. «Все в порядке, пьяных нет». И так, не без смущения смотрела я на происходящее... Но когда дошло до Заповедей Блаженства, с первого их стиха, я с полной отчетливостью поняла, что если к кому это имеет отношение, то как раз к Веничке. Многие, многие из людей, несомненно, добропорядочных, вряд ли посмеют спросить себя: правда ли эти страшные блаженства и суть блаженства, которых — говоря высоким слогом — ищет их душа? Правда ли если уж они такого блаженства не просят, то не будут спорить, если оно случится? Веничка не спорил, это точно. «Все на свете должно происходить медленно и неправильно...»

Однажды я читала ему перевод рассказа о св. Франциске — как тот, узнав от врача, что дни его сочтены, вытянулся на постели, помолчал и сказал радостно: «Добро пожаловать, сестра наша смерть!» Оторвавшись от чтения и поглядев на Веню (я ожидала, что это его также радует), я увидела, что он мрачнее мрачного.
— Что такое? Чем ты недоволен? (Я думала — моим переводом.)
— Тем, что мы не такие, — с отчаянием сказал Веня.

Вначале, заведя речь о «ведущей страсти», я имела в виду идейный «всемирный запой», по Блоку.
А у поэта всемирный запой
И мало ему конституций.

Но это поверхностно. Настоящей страстью Вени было горе. Он предлагал писать это слово с прописной буквы, как у Цветаевой: Горе. О чем это Горе, всегда как будто свежее, только что настигшее? Веня описывал его в «Петушках» (эпизод с вдовой из «Неутешного горя»), говорил о нем и так. Он сравнивал это с тем, что всем понятно:
— Когда человек только что похоронил отца, многое ли ему нужно и многое ли интересно? А у меня так каждый день.
Но о чем это Горе, чьи это ежедневные похороны, вряд ли кто из Вениных знакомых слышал от него. Не слышала и я...

Но, поскольку его Горе не было бытовым горем, он был скорее веселым человеком, и уж совсем не угрюмым. Его необыкновенно легко можно было рассмешить, и смеялся он до упаду, до слез, приговаривая: «Матушка Царица Небесная!» Кто-то заметил:
— Ты, Веничка, смеешься, как будто у тебя ни одного смертного греха за душой.
И Вадя Тихонов, «любимый первенец», нашелся:
— У него все грехи бессмертные.

Веня любил всех нелюбимых героев истории, литературы и политики. Все «черные полковники», Моше Даяны, какие-то африканские диктаторы-людоеды (Сомоса, что ли, его звали?) — были его любимцы. В Библии ему был особенно мил Царь Саул. Давиду он многое прощал за случай с Вирсавией. Апостола Петра с любовью вспоминал в эпизоде отречения у костра. Ему нравилось все антигероическое, все антиподвиги, и расстроенное фортепьяно — больше нерасстроенного. На его безумном фортепьяно, не поддающемся ремонту, где ни один звук не похож был на себя — и хорошо еще, если он был один: из отдельно взятой клавиши извлекался обычно целый мерзкий аккорд — на этом фортепьяно игрывали, к великому удовольствию хозяина, видные пианисты и композиторы. Всех гадких утят он любил — и не потому, что провидел в них будущих лебедей: от лебедей его как раз тошнило. Так, прекрасно зная русскую поэзию, всем ее лебедям он предпочитал Игоря Северянина — за откровенный моветон.

Во всем совершенном и стремящемся к совершенству он подозревал бесчеловечность. Человеческое значило для него несовершенное, и к несовершенному он требовал относиться «с первой любовью и последней нежностью», чем несовершеннее — тем сильнее так относиться. Самой большой нежности заслуживал, по его мнению (цитирую), «тот, кто при всех опысался».
Не могу сказать, что мне до конца был понятен этот крайний гуманизм. «Да, — говорил по этому поводу Веня, неожиданно переходя на высокий стиль, — снисхождение не постучится в твое сердце».

Еще непонятнее мне была другая сторона этого гуманизма: ненависть и к героям, и к подвигам. Чемпионом этой ненависти стала у него несчастная Зоя Космодемьянская: за свое поклонение этой Прекрасной Даме он дорого заплатил (говорят, что он был отчислен из Владимирского пединститута за издевательский венок сонетов, посвященный Зое). Даже Буревестник с его «Человек — это звучит гордо» и подобными афоризмами не возбуждал такого гнева: в Буревестнике Веня находил что-то комичное. Буревестник был низок и двоедушен, а это уже примиряло с ним. Но безупречная Зоя, мученица Зоя! При мысли о Зое Веничку покидало даже чувство юмора.
— А не думаешь ли ты, — спросила как-то я, — что герои коммунистической пропаганды — просто перелицованные образцы подвижников из святцев? Что ты скажешь о настоящих мучениках? Они тоже, по-твоему, извратили человеческое?
Веня поморщился и ничего не ответил.

Он часто говорил не только о простительности, но о нормальности и даже похвальности малодушия, о том, что человек не должен быть испытан крайними испытаниями. Был ли это бунт против коммунистического стоицизма, против мужества и «безумства храбрых», за которое пришлось расплатиться не только храбрым и безумным, но миллионам разумных и нехрабрых? (Ведь такому мужеству на чужой счет нас обучали со школьных лет: «ничего, потерпят», ничего, что за прекрасную Зою расстреляют всех жителей Петрищева, а за усердного Стаханова с его коллег сдерут еще по семь шкур — главное, чтобы на земле всегда было место подвигам!) Или мужество и жертвенность и в своем чистом виде были для Вени непереносимы? Я так и не знаю...

Среди заметок Паскаля (Вениного любимца) есть такая: «Стоит пожелать сделать из человека ангела, и получишь зверя». Можно добавить: «Стоит пожелать найти в человеке ангела, и наткнешься на зверя». «Ангеличность» — несчастный плод европейского идеализма прошлого века в отношении к человеку. Озверение ХХ века — и теоретическое (философия «жизни») и практическое (ГУЛАГи, Треблинки, да и мирное массовое общество) — отомстило за эту «ангелизацию», за попытку представить человека тем, что вовсе не в его силах. И, не встретив в ком-нибудь искомого ангела, мы, любители «идеалов», уже видим на его месте нечто нестерпимо низкое; не встретив этого ангела в себе, решаем, что жить не стоит. Веня очень не любил мои бесповоротные разочарования в людях, авторах и сочинениях и называл их «комплексом Клеопатры».
— Ничего, — говорил он после моих безудержных похвал в чей-нибудь адрес, — скоро «глава счастливца отпадет».

В Венином преувеличении «слишком человеческого» как «человеческого по преимуществу» (а не звериного или подонческого) было что-то терапевтическое. Не могу, однако, сказать, что в моем случае этот курс лечения от «ангеличности» оказался успешным. Например, я думаю, Веня больше бы полюбил Мандельштама, узнав о его последних сталинских стихах. Для меня же открытие «Савеловских тетрадей» — глубокое огорчение. Лучше бы все кончалось, как мы знали до этого... Снисходительность так и не стучится мне в сердце — разве что в рассудок...

В этой точке — «полюбите нас черненькими» — Веня нашел родную душу: Василия Васильевича Розанова. С Розановым его сближало и остро национальное самосознание.
— Ведь это не обо мне, это о нас они судят, — говорил он, читая зарубежную статью о себе.

У него вообще была очень сильная русская идентификация. Для него оставались реальными такие категории, как «мы» и «они» («они» — это Европа). Он всерьез говорил: «Мы научили их писать романы (Достоевский), музыку (Мусоргский) и т.п.» Но тянуло его, кажется, как многих очень русских людей, — к «ним». Он не любил «древлего благочестия» и не потрудился даже узнать его поближе. Христианская цивилизация для него воплощалась в Данте, в Паскале, в Аквинате, в Честертоне, а не здесь. Сколько раз он говорил: «Никогда не пойму, что находят в “Троице” Рублева!» (Впрочем, так же он говорил: «Никогда не пойму, почему носятся с Бахом!» — но когда я играла баховские прелюдии, он слушал совсем не как тот, кому до Баха нет дела.) В его русскости не было ничего почвенного, домостроевского, того, что в ходу сейчас. Он не испытывал умиления перед «народом» и «русское» не значило для него «крестьянское». Мужика Марея Веничка не встречал, из того, что относят к «культурному наследию» —
Небылицы, былины
Православной старины, —

он предпочитал небылицы. Народ же исторический, конкретный был для него чем-то «совершенно другим», он уверял, что и общаться с ним не умеет, и из так называемых «простых людей» жаловал только крайние случаи — спившихся, дурачков и т.п. Русское значило для него, скорее всего, — достоевское: в кругу героев Достоевского нетрудно представить и главного героя «Петушков». В самом Вене мерещилось иногда что-то версиловское, иногда — ставрогинское. Он очень сочувствовал Дмитрию Писареву — притом что Чернышевского и Добролюбова ненавидел, почти как Зою. Это парадоксальное разделение разночинской когорты — не пустой каприз.

И я думаю, что Венино Горе с большим основанием можно было бы назвать Русским Горем и точнее: Новейшим Русским Горем. Кошмар коммунистической эпохи был тем Горем, которое он переживал ежедневно. Он как будто не сводил глаз со всей лавины зверства, тупости, надругательства, совершенного его народом. От такого зрелища можно свихнуться серьезнее, чем Гамлет, и оставшееся время «симулировать вменяемость», как Веничка назвал собственное поведение. И страшнее всего, что это и не собиралось кончаться.

— Мы помрем, а они так и будут дышать на ладан, — говорил он, когда кто-нибудь уверял, что режим дышит на ладан. Все метаморфировало из одного безобразия в другое и обещало продолжаться вечно, до полной победы. Отщепенец тех лет (которые лукаво назвали «застоем») — а Веничка в высшей степени был отщепенцем, тем, кто в доме повешенного говорит о веревке и говорит о ней в доме вешателя, — был окружен страшным обществом. Оно было, быть может, пострашнее легендарного ГБ — как помнят все отщепенцы. В ненависти к «ненашему» и «непонятному» в готовности топить любого, кому «больше всех надо», оно опережало приказы сверху. И при этом лояльный член такого общества был убежден в собственной правоте и непогрешимости с силой необыкновенной. Сомнения были ему неведомы.

Теперь, когда эти крепости самоутверждения, эта «вера», эти «идеалы» и «принципы» полетели, как карточный домик, я оглядываюсь и ищу: где они? где наши обличители? где эти «честные люди»? (С тяжелым укором они говорили: «я честный человек», «я прожил достойную жизнь».) Эти «патриоты»? Эти «мудрецы»? (Они говорили: «жизнь надо знать», «если б ты пожил с мое».) Эти «хорошие семьянины»? «Скромные и ответственные работники»? Где эти лица, явно опасные и втайне опасающиеся, готовые дать отпор кому нужно? Ими были полны улицы и магазины, учебные заведения и конторы... Где их задушевные и бодрые песни, фильмы, стихи?..

Растерянность, несчастье, простая детская озлобленность (но не прежняя, взрослая, хозяйская) — вот что теперь на этом месте... Неужели что-нибудь новое вернет им пресловутую «веру» и «идеалы» — то есть возможность отвернуться от совести и реальности: ради «духовности», ради еще чего-нибудь...

Венина ненависть к «добродетели» («Вы, алмазы, потонете, а мы, дерьмо, поплывем») может быть правильно понята лишь в том повороте событий. Он ненавидел добродетели коллаборационистов (а коллаборационистским было, в общем-то, все общество), потому что это была самая жуткая пародия на добродетель, какую можно вообразить. О том, как активный соучастник преступления может считать себя и считаться всеми «лично порядочным человеком» —да и быть порядочным человеком во всем, кроме главного, —
история узнала после Нюрнберга. Что такое жить среди таких порядочных людей, может рассказать только отщепенец. И в мире, где за все требовалось платить продажей души (кстати, Веня долго обдумывал план «Русского Фауста», наброски к которому пропали), участием в сатанизме или потворством ему или, на худой конец, молчанием на его счет — какой образ жизни оказался бы хоть немного приемлемым для совести? Погибание, если уж говорить всерьез.
Мы брать преград не обещали,
Мы будем гибнуть откровенно.


Но, конечно, это не все о Венином Горе. Он как-то спросил меня:
— Для тебя как будто какие-то вещи остаются серьезными. Как это возможно?
— А почему нет?
— Что может быть серьезным, если главное уже произошло — 194... (у меня нет Вениной памяти на даты) лет назад?
— Но то, что ты имеешь в виду, еще не конец, — возразила я, — ты как будто дальше Пятницы не читал.
— Зато ты, — ответил Веня, — прочитала про Рождество и сразу про Пасху, а все между этим пропустила.

Навязшая у всех в зубах ницшева фраза: «Бог умер» — в Вениной редакции звучала бы так: «Бог убит».
Но таких тем мы вообще-то никогда не касались и в тот раз коснулись по неосмотрительности. «Пей да помалкивай» — цитатой из Блока Веня прерывал обычно любой «концептуальный» разговор. Или без Блока: «Лучше ешь свое яблоко, ешь, это тебе больше идет, чем говорить про умное»... Он, кстати, очень любил кормить всех — уже с порога спрашивал: «Голодные небось?»

Веня меньше всего был для меня писателем. Это кажется странным, но все, кто знал его достаточно хорошо, я думаю, согласятся со мной. Веня сам был значительнее своих сочинений. Точнее, если они стали значительными, то как раз благодаря присутствию его личности — в тексте, за текстом, над текстом (нужно ли говорить, что личность писателя par exellence может быть совсем неинтересна читателю? В его замыслах действует иная энергия). Но присутствует там, конечно, не вся личность. Те, кто знал Веню, видели то, чего в принципе не может быть в сочинении: реакции на обстоятельства, которые приходят извне, на всякую встречную мелочь. Не обязательно в словах (а у Вени, чурающегося всех высоких и прямых слов, чаще всего не в словах): в жесте, интонации, взгляде, молчании. И все эти непересказываемые ответы жизни — живые, непредвзятые, поразительно деликатные и точные — это незабываемое в Вене. И этого не расскажешь.

И — что же бы сказал Веня, поглядев на эти записки?
— Молчи уж лучше, дуреха! — Или:
— Ничегошеньки ты не поняла. — Или:
— Это все ерунда, а вот у меня есть идея...
И мы бы пошли выпрашивать талон на водку...

источник: Ольга Седакова // Ерофеев В.В. Мой очень жизненный путь / Венедикт Ерофеев. - М.: Вагриус, 2008, с. 590-601

* * *
Ольга Седакова в ШЗ:

Мне трудно фантазировать на эту тему [каково было бы Ерофееву сейчас], но мне кажется, что с признанием и славой ему было бы печальней. Потому что как он был любим и признан тогда, даже, допустим, не в средствах массовой информации, но как его люди любили, как к нему относились – этого он бы уже больше не увидел. Это время его, мне кажется, отодвинуло. Для теперешних людей не то... Мы его читали из-под полы, и он говорил нам впервые о многих вещах. Я увидела этот окружающий мир его глазами – это было для меня открытие, потому что такого радикального отчуждения до этого у меня не было. Поэтому я его и своим учителем, отчасти, считаю: так прямо на это посмотреть. Впервые я прочла и услышала это от него. Что бы он делал с этой новой реальностью – я даже представить не могу. Мне кажется, что он прожил столько, сколько ему, как говорится, на роду написано. Бывают авторы, которые написали одну вещь... Вот он написал «Петушки», которые больше, чем литературное произведение – это событие жизни. Жизнь ушла – и действительно, вместе с концом сюжета кончается жизнь, он потерял сознание и больше в него не приходил. И так оно, собственно говоря, и случилось. Он еще жил долгие годы, но это был как эпилог после этого. Он даже написал «Шаги командора», но это ведь нельзя сравнить с «Петушками». Он, видимо, свою задачу выполнил.

Рукопись [«Петушков»] потерял он у меня дома. Он её забыл. Эта рукопись терялась к тому времени уже не один раз. Это была общая тетрадь, в которой в каждой клеточке, очень убористым, таким арестантским почерком, был написан весь роман – в одной общей тетради. Он её несколько раз терял, выменивал на бутылку водки, потом она как-то возвращалась, и наконец он забыл её у меня. И я подумала, что он её опять поменяет, и решила её припрятать. И чтобы мой ответ был правдив, я эту рукопись отдала моей подруге, которая её и спрятала. Когда Веничке иногда приходило в голову: «Не у тебя ли моя рукопись?» – я говорила: «В моем доме ее нет». То есть совесть моя была чиста.
Мы её перепечатывали не один раз, непосредственно с авторского текста.
Я писала о нем... мне легче писать, пожалуй, чем говорить.

см. также

Tuesday, December 09, 2014

Венедикт Ерофеев и КГБ/ Venedikt Erofeev and KGB - colta.ru

Для того чтобы начать разбираться в столь сложном и совершенно неизученном вопросе, как взаимоотношения писателя Ерофеева с так называемыми органами, необходимо понять — когда именно он впервые попал в поле зрения советской тайной полиции. То, что произошло это не позднее того, как поэма «Москва — Петушки» начала хождение в самиздате, — факт неоспоримый. Но это год 1970-й или же 1971-й. Автор же ее попал на гэбистский крючок, несомненно, гораздо раньше. Но когда?
При поступлении в МГУ в июле 1955-го? Невозможно. Ерофеев был 16-летним юношей, только что окончившим советскую школу с золотой медалью. Такими в ГБ ежели и интересуются, то только на предмет завербовать как агента или пригласить к себе в контору на службу. Но и то — не раньше, чем окончит третий курс.
В январе 1957-го, во время исключения из университета? Крайне маловероятно. Ну выгнали и выгнали — не захотел медалист учиться, стал прогульщиком и выпивохой. Не оправдал надежд семьи и школы, так сказать. Нехай поварится в трудовом коллективе, в «рабочем котле» — может, и возьмется за ум. ГБ-то тут при чем?
В ноябре 1957-го, после увольнения из Ремстройтреста Советского района Москвы за прогулы, пьянство и «антиобщественный образ жизни»? Тоже вряд ли. Стройтрестовское начальство настрочило на Ерофеева несколько доносов в местную милицию с требованием «принять меры» — это да. И милицейское начальство запретило ему покидать место обитания — общагу строительных рабочих в Новопресненском переулке — до рассмотрения заведенных на него дел в местном райсуде. Узнав об этом, Ерофеев из общаги спешно бежал и перешел на нелегальное положение. То есть стал бомжом. Какой интерес может представлять для ГБ простой советский бомж? Правильно: никакого. Бомжами у нас менты заниматься должны. Вот пусть и занимаются.
В сентябре 1959-го — октябре 1960-го, во время непродолжительного обучения Ерофеева в Орехово-Зуевском педагогическом институте? В этом учебном заведении Ерофеев себя ничем не проявил, за исключением привычного ему пьянства, разгильдяйства и «систематического нарушения трудовой дисциплины» (формулировка из приказа об отчислении).

Я полагаю, что произошло это не позднее конца 1961-го — начала 1962 года. То есть когда Ерофеев учился во Владимирском государственном педагогическом институте им. товарища Лебедева-Полянского. А проучился он в нем ровно пять месяцев — с 1 сентября 1961-го по 30 января 1962-го, когда был исключен. И на сей раз уже не за пропуски занятий без уважительной причины, а по обвинению гораздо более серьезному.
Студент первого курса ВГПИ Ерофеев был обвинен в несоветском образе мышления. Каковой выражался в том, что он имел наглость хранить у себя в тумбочке в общаге Библию, и не только хранить, но и читать, причем вслух и по просьбе сокурсников, а чтения эти сами собой превращались в «религиозные диспуты». Когда же институтский комитет комсомола попробовал религиозного мракобеса Ерофеева урезонить, призвав его перейти на правильное, материалистическое мировоззрение, тот заявил, что его собственное мировоззрение его вполне устраивает и переходить он никуда не собирается, но если кого из комсомольцев не устраивает их марксистско-ленинское мировоззрение, то они сами вполне могут перейти на какое-нибудь иное, более им подходящее.
Это не могло сойти студенту Ерофееву с рук. Несмотря на отлично сданную зимнюю сессию, он был отчислен из института по приказу ректора Киктева как человек, чей моральный облик «не соответствует требованиям, предъявляемым уставом вуза к будущему учителю и воспитателю молодого поколения». Приказу об исключении предшествовал адресованный ректору донос преподавателя кафедры философии ВГПИ Дудкина, в котором тот обвинял студента Ерофеева в том, что он «бездоказательно отвергает коренные принципиальные положения марксизма: основной вопрос философии, партийность философии и т.д.», и утверждал, что Ерофеев «не может быть в числе наших студентов по следующим причинам: 1) он самым вреднейшим образом воздействует на окружающих, пытаясь посеять неверие в правоту нашего мировоззрения; 2) мне представляется, что он не просто заблуждается, а действует как вполне убежденный человек, чего, впрочем, он и сам не скрывает».

По существовавшим в ту пору в Советском Союзе порядкам, в этом деле без тайной полиции обойтись никак не могло. Такие люди, как Ерофеев, в обязательном порядке брались «органами» на учет как потенциальные враги коммунистического государства. Это обстоятельство и дает мне основания утверждать, что именно тогда — или в самом конце 1961 года, когда на студента Ерофеева стали сыпаться первые доносы и «сигналы» относительно его «неблагонадежности», или же в начале года 1962-го, когда процесс исключения его из стен ВГПИ принял уже необратимый характер, — в недрах Владимирского областного управления КГБ при Совете министров СССР на него и было заведено ДОР. Дело оперативной разработки то есть.

Изгнанный из института, Ерофеев на протяжении двух месяцев (с середины февраля до середины апреля) работал кочегаром в жилищно-коммунальной конторе Стройтреста № 94 города Владимира. Уволен из кочегаров он был все по тому же, что и обычно с прежних работ, обвинению, то есть за пьянство и прогулы, и остался без средств к существованию. Однако город покидать не стал, а продолжал жить по квартирам приятелей-собутыльников, смущая своим появлением на улицах недавних сокурсников (которым институтское начальство запретило с ним разговаривать под угрозой незамедлительного отчисления, если об этом станет известно) и городские власти.
Кончилось все это тем, что, по позднейшим рассказам самого Ерофеева, в один из дней то ли конца апреля, то ли начала мая 1962 года его остановили на улице люди в штатском, ни слова не говоря, затолкали в машину, привезли во Владимирское областное управление КГБ и, продержав для острастки несколько часов в пустом кабинете, приказали в течение 48 часов убираться из города. Не забыв пригрозить, что если он не последует полученной рекомендации, ему же будет хуже. После того как Ерофеев рекомендации не последовал, он был задержан на улице ментами, посажен в коляску милицейского мотоцикла, вывезен за пределы Владимира и высажен на дороге в чистом поле.
Это, разумеется, типичный ерофеевский апокриф. Ни подтвердить, ни опровергнуть который не представляется возможным, поскольку проверке он совершенно не поддается. А не поддается он проверке потому хотя бы, что не было свидетелей, могущих сообщить какие-то дополнительные детали или же опровергнуть ерофеевский рассказ как не имеющую под собой реальных оснований байку.
Однако не подлежит ни малейшему сомнению, что когда бывшего студента-филолога, а на тот момент тунеядца Ерофеева усаживали в коляску ментовского «Урала» на улице Владимира, дело оперативной разработки на гражданина Ерофеева В.В., 1938 года рождения, уроженца и т.д., во Владимирском управлении КГБ уже было.

*
В 2002 году московское издательство «Вагриус» выпустило книгу под названием «Последние дни Венедикта Ерофеева». Ее автор, Наталья Шмелькова (урожденная Перельман), известная в среде московской литературно-художественной богемы 1980—1990-х годов персона, на протяжении последних примерно трех лет жизни Венедикта Ерофеева была его, как принято выражаться в донельзя ханжеской России, «близкой знакомой» — то есть любовницей. Книга же представляет собою дневниковые записи Шмельковой, которые она вела на протяжении всех лет своего близкого знакомства с Ерофеевым, вплоть до самой его смерти.
[...] Меня интересует заявленная тема. Но вот по ней-то как раз в дневниках Шмельковой информации почти нет. За исключением разве что записи, датированной 1 августа 1989 года:
«Венечка <…> попросил приехать. У него <…> сценарист и режиссер Олег Осетинский. Делает о нем фильм. Берет интервью. Один из вопросов: “Многие люди удивляются, почему вы, написав такую книгу, как «Москва — Петушки», не побывали, к примеру, в Сибири?” Ерофеев ответил: “Я и сам до сих пор удивляюсь, что был избавлен от этого. Меня, видимо, никогда не вызывали в КГБ просто потому, что вызывать было неоткуда. У меня не было постоянного места жительства. А одного моего приятеля, который занимал довольно крупный пост, году в 73-м — 74-м все-таки вызывали и спросили: «Чем сейчас занят Ерофеев?» И он ответил: «Как чем? Как всегда — пьет и пьет целыми днями». Они были настолько удивлены его ответом, что больше не трогали ни его, ни меня. Мол, человек занялся наконец-то делом”». [Шмелькова Н. Последние дни Венедикта Ерофеева].

Занимавший «довольно крупный пост» приятель, по имени Ерофеевым не названный, — это, несомненно, Владимир Муравьев (1939—2001) , советский литературовед и переводчик, ерофеевский приятель еще со времен их обучения в МГУ, тот самый Досточтимый Мур, коему посвящена трагедия Ерофеева «Вальпургиева ночь». Вот как сам Муравьев вспоминал об упомянутой Венедиктом истории:
«Меня вызывали туда и спрашивали: “Насколько вы близко знакомы с Ерофеевым?” Тогда уже книжка его вышла, наверное, год 75-й — 76-й. Я говорю: “Друг он мой университетский”. — “Ну и что вы с ним делаете?” — “По этому делу упражняемся. А что, нельзя?” — “Нет, почему же с другом не выпить. Давайте так: если он к вам придет, вы поставьте ему что-нибудь, мы потом вам возместим, а сами спуститесь (из дома не звоните) — и по этому телефончику…” Всякий нормальный романтический герой плюнул бы… Я сказал: “Да, хорошо”. Рассказал Веньке, а он говорит: “Когда все это было?” Я говорю: “Такого-то числа”. “Вот, — говорит, — дураки. Я в это самое время сидел на Лубянке у них на приступочке и пил пиво”.
...Поймать его очень трудно было. Дома-то у него не было. Они пытались его в Петушках отловить. Веничка рассказывал (он всегда мистифицировал немножко, поэтому нужно относиться осторожно к тому, что он говорит, но все равно): “Мы едем на автобусе и смотрим: «Волга» черная застряла, ее пихают пять мужиков. Автобус ее объехал и дальше поехал, а потом мы узнали, что она ко мне в гости приезжала”» [Муравьев В. Современники о Венедикте Ерофееве // Ерофеев В. Мой очень жизненный путь].

Это, разумеется, не более чем еще один из множества ерофеевских апокрифов. Представить этакое — чтобы для отлова одного деревенского алкоголика Владимирскому областному управлению ГБ нужно было отправить к нему в деревеньку Мышлино «Волгу» аж с пятью (!) своими сотрудниками, — разумеется, можно, вот только поверить в это невозможно никак. Не сомневаюсь: если бы вместо номенклатурной черной легковушки в рассказе Ерофеева упоминалось какое-нибудь иное транспортное средство — например, микроавтобус типа «рафик», — количество толкавших его в грязи гэбульников увеличилось бы минимум вдвое.

В ответе самого Ерофеева на вопрос Осетинского и в воспоминаниях об этом эпизоде Муравьева обращает на себя внимание прежде всего несовпадение в датах: Ерофеев указывает год 1973-й или 1974-й, тогда как Муравьеву представляется, что это происходило позднее — в 1975-м или в 1976-м.
Принципиальна ли разница? Более чем. И вот почему.
Как известно, первопубликация поэмы Ерофеева «Москва — Петушки» была осуществлена в Израиле. Третий номер русскоязычного израильского альманаха «Ами» («Друзья»), в котором она была опубликована, вышел летом 1973 года. Вопрос о том, когда об этом стало известно на Лубянке, представляется риторическим. Узнали, несомненно, в течение самого непродолжительного времени. В том же номере «Ами» по соседству с бессмертной поэмой были помещены антитоталитарные афоризмы знаменитого польского хохмача-пересмешника Станислава Ежи Леца, стихи советских политзаключенных (бывшего — Анатолия Радыгина и сидевшего — Владимира Гершуни) и много еще чего любопытного, в том числе и для ГБ. Советским самиздатом и заграничным тамиздатом на Лубянке занимался целый отдел в составе Пятого (идеологического) Главного управления — того самого, в ленинградском филиале которого в те же 1970-е годы начинал свою неудачливую полицейскую карьеру нынешний так называемый президент Российской Федерации. Сочинения Леца гэбульников интересовали мало, поскольку привлечь за изготовление «антисоветских пасквилей» несоветского, да к тому же уже лет семь как покойного гражданина у них никакой возможности не было. А вот Ерофеев — другое дело. Во-первых, человек советский, во-вторых, живой. Так отчего бы не привлечь — хотя бы по статье 190-прим? Состав преступления налицо: так называемая поэма на поверку оказывается не чем иным, как образчиком злостных «клеветнических измышлений», целенаправленно «порочащих советский государственный и общественный строй» [Формулировка статьи 190-1, введенной в советский Уголовный кодекс 1960 г. в сентябре 1966 г. по инициативе главы КГБ Юрия Андропова]. Соответственно — от года до трех. Уголовных лагерей общего режима. А можно и в дурдом. Пускай после галоперидола попробует пасквили сочинять. Если карандаш в пальцах удержать сумеет. А мы почитаем.
Примерно так могли рассуждать литературоведы в штатском. От подобных рассуждений до выписывания ордера на арест и обыск путь был недолог, и весьма. А после выписки ордера карательная машина включалась на всех оборотах, и затормозить ее уже ни малейшей возможности не было. Нужно было только найти и арестовать. А вот с этим-то как раз имелись проблемы. И весьма существенные.

В эти годы — с января 1973-го по февраль 1976-го — Венедикт Ерофеев переживал один из наиболее сложных периодов своей жизни.
12 января 1973-го только что протрезвевшее начальство издало приказ по строительно-монтажному управлению «Россвязьстрой» об увольнении рабочего-кабельщика Ерофеева В.В. Тем самым закончилась самая длительная из многочисленных ерофеевских работ, на которой он подвизался с мая 1963-го, то есть на протяжении без малого десяти лет. Уволен Веничка был по статье — той самой пресловутой 33-й статье Кодекса законов о труде РСФСР, пункт 4 («прогул без уважительной причины»).
Увольнение со службы по данной статье для любого советского человека являлось натуральной катастрофой, поскольку автоматически превращало его трудовую книжку в «волчий билет», а самого ее обладателя — в изгоя. Отныне он не мог рассчитывать ни на какую сколько-нибудь хорошо оплачиваемую работу, за исключением неквалифицированной или тяжелого физического труда — например, чернорабочим на стройке. И то — если удастся на нее устроиться. К чему Ерофеев ни малейших усилий не прилагал.
С середины мая Ерофеев подпадает под действие Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 мая 1961 года «Об усилении ответственности за тунеядство». Согласно этому указу, любой советский человек, не занимавшийся «общественно полезным трудом» на протяжении более четырех месяцев, должен был быть трудоустроен в обязательном порядке на любую работу по определению органов внутренних дел. В случае же отказа от подобного предложения он должен был быть в принудительном порядке отправлен на так называемые стройки народного хозяйства — с запретом на проживание во всех крупных городах СССР, не говоря уже о столице.
Это была еще не получившая впоследствии печальную известность 209-я статья Уголовного кодекса РСФСР, по которой в Советском Союзе можно было посадить на год практически любого безработного человека [Официальная формулировка: «Систематическое занятие бродяжничеством или попрошайничеством»; неофициальная, но гораздо более распространенная: «Бомжовка». По первой части — до одного года уголовных лагерей общего режима или принудительных работ (так называемая химия), по второй (при повторном осуждении) — до двух лет] (она была введена в советское уголовное законодательство только в августе 1975-го), однако при желании всякого не работающего на создание «развитого социализма» человечка можно было привлечь и по этому указу. Главное было — найти.

На протяжении лета-осени 1973 года Ерофеев обретался у своих знакомых и приятелей в разных деревнях и селах ближнего и дальнего Подмосковья: в Царицыне, в Пущине, быстро перемещаясь по округе и нигде подолгу не задерживаясь. Он явно опасался возможного ареста. Периодически наведывался он и в деревеньку Мышлино Владимирской области, где проживали его первая жена Валентина Зимакова и их малолетний сын Венечка. Помогать им материально он был не в состоянии, поскольку сам существовал неизвестно на какие деньги. Но продолжал работать как писатель.
Июнем 1973-го датирован написанный Ерофеевым текст, начинающийся фразой: «Я вышел из дому, прихватив с собой три пистолета…» Позднее Венедикт неоднократно утверждал, что написал это эссе в качестве платы за предоставление ему крыши над головой — дачного домика в селе Царицыно. Домик принадлежал его знакомой Светлане Мельниковой, являвшейся одной из активисток зарождавшегося в те годы советского «национал-патриотического» (то есть антисемитского) движения. Под названием «Василий Розанов глазами эксцентрика» текст был включен в восьмой номер самиздатского журнала «Вече», издававшегося одним из самых известных в ту пору советских диссидентов-националистов — Владимиром Осиповым; название принадлежало издателю журнала.
Поскольку журнал «Вече» выходил не в далеком от Лубянки Израиле, а в недалеком от нее Подмосковье, о факте публикации в нем нового ерофеевского сочинения там узнали быстрее, нежели журнал был составлен и поступил в тиражирование в самиздат. Объясняется сие не столько оперативностью и вездесущестью сотрудников Пятого управления, сколько тем прозаическим обстоятельством, что если в «западническом» (либерально-демократическом) сегменте советского диссидентского движения стукачом, как утверждали доморощенные остряки из среды фрондирующей интеллигенции, был каждый третий, то в «почвенническом» (национал-патриотическом) — каждый второй.
Соответственно ерофеевское дело в здании на площади Дзержинского пополнилось несколькими новыми листочками. Объем его, судя по всему, уже вполне тянул на привлечение по все той же 190-прим статье УК РСФСР. Можно было ловить и сажать. Но вот незадача: кого ловить — ясно, но где ловить — непонятно.

*
О том, где обретался Ерофеев с осени 1973-го до мая 1974-го, вообще никаких достоверных данных не имеется. За исключением его собственных сверхкратких дневниковых записей. Согласно этим записям, а также воспоминаниям его приятелей-собутыльников, в течение этого периода Ерофеев живет то в Болшеве, то в Мышлине, то во Владимире, то в Караваеве, безуспешно пытаясь найти себе хоть какую-нибудь работу; изредка наведывается в Москву, где ему пытаются помочь разные знакомые, но всякий раз безуспешно.
Наконец ему повезло. 3-го мая 1974 года, после шестнадцати месяцев пребывания на положении бомжа, Ерофеев был принят на работу — лаборантом в Голодностепскую экспедицию, организованную Всесоюзным НИИ дезинфекции и стерилизации, и через десять дней отправился на поезде к месту назначения — в Узбекистан. Там он провел два месяца, занимаясь, согласно позднейшим воспоминаниям, самой приятной в своей жизни деятельностью — борьбой с «окрыленным кровососущим гнусом». То есть с комарами, если кто еще не понял.
Но всякая временная работа имеет обыкновение заканчиваться. Так произошло и с этой. После завершения экспедиции Ерофеев был уволен и снова оказался простым советским бомжом.

В октябре 1974-го бездомный и беспаспортный Венедикт Ерофеев попадает в один из домов в Камергерском проезде, где проживает 33-летняя Галина Носова, кандидат экономических наук, сотрудница ЦСУ (Центрального статистического управления) СССР. У Носовой, имеющей две комнаты в коммунальной квартире, Ерофеев намеревается всего лишь переночевать, воспользовавшись рекомендацией, полученной от общих знакомых. Галина соглашается приютить бездомного гения на несколько дней. Несколько дней оборачиваются сначала парой недель, затем — месяцев, а с февраля 1976-го Венедикт Ерофеев получает в квартире Носовой постоянное местожительство как законный супруг. За эти полтора года Галине удается восстановить утерянные Ерофеевым документы — паспорт и военный билет и зарегистрировать их отношения в ЗАГСе. Как следствие, Венедикт обретает все ранее утраченные им права советского человека. Но одновременно с правами возникают и обязанности. В том числе и по отношению к «органам», которые отныне могут забрать его в любой момент, благо далеко ходить не надо — самый центр Москвы, можно и пешком прогуляться. Тем не менее его не трогают и на Лубянку не вызывают. Значит, нет команды. Почему? Ответ на этот вопрос должен находиться в ДОРе.

*
Вторая жена Ерофеева Галина Носова имела обширные знакомства как среди творческой богемы, так и в среде научного сословия. Одним из таких людей был советский ученый-математик, член-корреспондент Академии наук СССР Борис Делоне (1890—1980). Известен Борис Николаевич был не только как математик и альпинист, но и как дед поэта-диссидента Вадима Делоне (1947—1983), участника легендарной демонстрации на Красной площади 25 августа 1968 гола, которую провели семеро правозащитников в знак протеста против случившейся тогда оккупации советскими войсками Чехословакии. 20-летний Вадим Делоне, бывший самым молодым из вышедшей на Лобное место с плакатом «За вашу и нашу свободу» отважной семерки, был в то же время и самым из ее участников опасным (по мнению ГБ), поскольку успел уже и посидеть в Лефортовской тюрьме, и получить свой первый, хотя и условный, срок по делу о предыдущей демонстрации — на Пушкинской площади в январе 1967-го. Соответственно и за участие в новой акции протеста получил он больше всех своих товарищей — почти три года уголовных лагерей общего режима.

Отсидев полный срок в сибирских лагерях, летом 1971 года Делоне вернулся в Москву и тут же возобновил свою антисоветскую деятельность. Столь бесстрашных противников режима по тем временам даже среди наиболее упертых антисоветчиков было крайне мало; на Лубянке на таких обращали внимание не просто пристальное — особо пристальное. На молодого поэта было оказано серьезнейшее давление (включая арест его жены Ирины Белогородской, которая фактически была взята в заложники) с целью принудить его к эмиграции из СССР. Вадим, категорически не желавший покидать родину, был поставлен перед выбором в игре, ставкой в которой была жизнь самого близкого ему человека. И выбор был сделан. Ирину выпустили из тюрьмы до суда, дело закрыли, и в ноябре 1975 года они покинули пределы «кумачового рая» по маршруту Москва — Вена.

В месяцы, предшествовавшие вынужденной эмиграции Вадима Делоне, с ним и познакомился Ерофеев. При всем своем скептическом отношении к советским диссидентам, которое с годами только усиливалось, встретившись с Делоне, Венедикт был им совершенно очарован. Девятилетняя разница в возрасте ничуть не препятствовала общению на равных, к тому же Ерофеев, много лет проведший на положении сначала чернорабочего, а затем бомжа, был человеком, милиции панически боявшимся, — а тут перед ним предстал человек существенно его младше, вполне богемного склада личности, недурной поэт, но успевший побывать и в Лефортове, и в сибирских лагерях, не сломленный и не отказавшийся от своих убеждений. Было от чего если и не прийти в восторг, то уж, по крайней мере, отнестись к новому знакомцу с чувством глубокого уважения. Знакомство Ерофеева и его жены с Вадимом Делоне было хотя и кратковременным, но оставило в душе автора самиздатского бестселлера глубокий след.

Дед Вадима, на словах поведение и образ мыслей горячо им любимого внука никогда не одобрявший (статус обязывал), на деле всячески ему помогал, чем только мог. С такой же теплотой он относился и к его друзьям. Познакомившись с приглашенным к нему в гости — на дачу в подмосковном поселке Абрамцево, этом знаменитом, выстроенном по приказу Сталина «академическом заповеднике», — Ерофеевым, Борис Николаевич был настолько им очарован, что вскорости предложил приезжать еще и еще, а затем и вовсе предоставил в их с Галиной распоряжение часть дома. По свидетельству тогдашнего ерофеевского приятеля, литератора и переводчика Марка Фрейдкина, Венедикт и Галина с середины 1970-х проводили в Абрамцеве ежегодно большую часть лета, охотясь совместно с академиком на грибы, до которых Борис Николаевич был большой охотник [См.: Фрейдкин Марк. О Венедикте Ерофееве / Фрейдкин М. Каша из топора.].

Академическая дачка, имевшая на Лубянке соответствующую — хотя и не как у булгаковской квартиры, но все же — репутацию, разумеется, прослушивалась. А возможно, и проглядывалась. Так что конспекты многочисленных разговоров о высоких материях, которые в ее стенах велись, в том числе и с участием автора «Москва — Петушки», — политике партии и правительства, новинках современной литературы и кинематографа, ценах на напитки первой необходимости и продукты питания — второй — наверняка регулярно ложились на соответствующий стол в соответствующем кабинете во все том же здании на площади со статуей Железного Феликса. И подшивались — один за одним — во все то же «дело». Какой, должно быть, источник бесценной информации для будущего биографа Венедикта Ерофеева, м-м-м…

Весной 1977 года Галина Носова получает двухкомнатную квартиру в так называемом ведомственном доме на Флотской улице в Москве. «Ведомственном» — потому что большинство его квартир было заселено действующими и отставными золотопогонными ментами, то есть высокопоставленными сотрудниками МВД СССР. Не приходится удивляться тому, что они воспринимали соседство с похожим на бомжа Ерофеевым как досадный казус. Свидетельствует Галина Носова:
«Соседи постоянно писали на него доносы <…>. Но КГБ не реагировал и вообще относился к Ерофееву странно: держал в поле зрения, но не трогал. Есть легенда, что таково было указание самого Брежнева или Андропова» [Ерофеева Г. Современники о Венедикте Ерофееве // Ерофеев В. Мой очень жизненный путь. С. 605].

Насчет указаний Андропова — это, судя по всему, не более чем богемный миф. Больше главе коммунистической тайной полиции нечем было заниматься, кроме как за алкашом-хроником [официальный психиатрический диагноз В. Ерофеева с1981 г. — «хронический алкоголизм»] Ерофеевым следить. Диссидентом тот не был, более того — к настоящим антисоветчикам относился крайне неприязненно, огульно обвиняя их в том, что они-де «все до единого — антимузыкальны. А стало быть, ни в чем не правы» [Ерофеев В. Мой очень жизненный путь]. Ту же вздорную идею высказывал он и в интервью. Например, весной 1989 года, отвечая на вопрос журналиста Игоря Шевелева: «А вы, случаем, не диссидент?» — Ерофеев отрезал: «Нет, с этими я дела не имел. Был в стороне. Меня отпугивала полная антимузыкальность их. Это важная примета, чтобы выделять не совсем хороших людей, не стóящих внимания. <…> Голоса их не создают гармонии» [Шевелев И. «Полузаочное интервью» с Венедиктом Ерофеевым // Человек и природа (Москва).1989 г., № 10].

Обвинение более чем странное; впрочем, странное — на взгляд человека, привыкшего мыслить логически. Ерофеев же — парадоксалист, как и обожаемый им Василий Розанов и подобные ему, Розанову, российские доморощенные мудрецы. Которых хлебом не корми — дай только забубенить «чего-нибудь этакого».

Вспоминатели-мемуаристы упоминают и о том, что для публики Веничка вообще ничего не мог ни сказать, ни тем более написать в простоте — ему непременно надобно было как-то выпендриться. Свидетельствует ерофеевский приятель-библиофил Анатолий Иванов:
«Помню, он должен был ответить на вопросы “Континента”. Всего-то и делов! Обычно подобный эксклюзив делается “одной левой”. Однако на мое замечание такого рода Веня возразил чисто по-ерофеевски: “Я так просто не могу — мне ведь надо с выебонами”» [Иванов А. Как стеклышко: Венедикт Ерофеев вблизи и издалече // Знамя (Москва).1998 г., № 9].
Вот-вот. Без этого Веничка уже не мог — не позволял статус «непризнанного гения». Точнее, признанного, но не всеми. Вернее, всеми, но не везде. А вернее даже так: всеми и везде, но не повсеместно.

*
Как бы то ни было, сомневаться в существовании на Лубянке ерофеевского ДОРа ни малейших оснований нет. Оно там, несомненно, имелось. Другое дело, что содержание его (дела) до настоящего времени неизвестно. Но, как говорит Виктор Суворов: «Нет и не может быть во всем мире ничего такого тайного, что рано или поздно не стало бы явным. Главное — дожить». Золотые слова, имеющие к предмету сего исследования отношение самое непосредственное. Известно — чтó там, в этом деле, — непременно будет. Но произойдет это только после того, как кончится в России советская власть, то есть будет ликвидирован нынешний неосоветский режим. Разумеется, в том случае, если граждане гэбульники не уничтожили ерофеевское дело после смерти адресата — за невозможностью его дальнейшего разрабатывания.
Заглянуть же в это ДОР мне бы ой как хотелось. Хотя бы для того, чтобы узнать — под какой кликухой Веничка на Лубянке значился. (Всем сколько-нибудь заметным диссидентам-антисоветчикам при заведении на них ДОРа присваивалась кличка, под которой они потом во всех лубянских документах и упоминались. Не знаю, кто там у них этим занимался, но не могу не признать, что клички навешивались с удивительной точностью и очень своим владельцам соответствовали. Литератор Солженицын, например, проходил на Лубянке под кличкой Паук, а другой литератор, Веничкин однофамилец Виктор, — тот самый, что сочинил «Жизнь с идиотом» и «Ядрену Феню», — Воланд. Так, во всяком случае, утверждает он сам.) Но особенно любопытно было бы заглянуть в папочку с названием «Агентурные донесения». Доносы то бишь. Чтобы узнать — кто именно из многочисленных ерофеевских собутыльников, всех этих, пользуясь его излюбленным выражением, «бабенок и ребятишек», оные на своего кумира строчил.

Кстати, о стукачах. Согласно утверждению Игоря Авдиева (он же Черноусый из вагона электрички, следующей с Курского вокзала в Петушки, он же министр обороны революционного правительства Петушинской республики), пытавшихся внедриться в их компанию стукачей они вычисляли по тому, что те… не умели смеяться — «и тем себя разоблачали и больше к нам не ходили» [Авдиев И. Современники о Венедикте Ерофееве // Ерофеев В. Мой очень жизненный путь. С. 551]. Этакая своеобразная профилактическая терапия, принятая в качестве необходимой защиты от тайной полиции.

*
Но все это — дело хотя и не сильно отдаленного, но будущего. Пока же ситуация в России продолжает ухудшаться — неуклонно и все более стремительно. Оптимисты в качестве обоснования своего оптимизма чаще всего приводят набившую оскомину присказку про то, что ночь темнее всего перед рассветом, пессимисты не забывают напоминать о том, что никогда не может быть так плохо, чтобы потом не стало еще хуже.
Кто окажется прав — покажет оно, будущее. Я же хочу закончить эти заметки одной из немногочисленных предсмертных записей Венедикта Ерофеева, сохранившейся в одной из его многочисленных записных книжек:

«Россия ничему не радуется, да и печали, в сущности, нет ни в ком. Она скорее в ожидании какой-то, пока еще неотчетливо какой, но грандиозной скверны; скорее всего, возвращения к прежним паскудствам».

Это было написано в 1989 году.

источник

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...