Friday, July 20, 2012

Надежда Тэффи: Ужасно не люблю слово «никогда»/ Esquire, Nadezhda Teffi quotes

Еще из случайностей и совпадений. Недавно у Раневской прочла:

«Жалость... и есть, наконец, самый горячий и самый подвижнический лик любви — любовь к возлюбленному материнская». Это Тэффи, великолепная, трагическая и очень несчастная в эмиграции, мой любимейший прозаик, самая талантливая. Мне повезло сейчас прочитать почти всю ее, а после нее взяла записную книжку Ильфа и не улыбнулась.
Году в 16-м я познакомилась с ней, помню ее очень молодой, модно одетой, миловидной, печальной.
Из Парижа привезли всю Тэффи. Книг 20 прочитала. Чудо, умница.

* * *
И тут же - Esquire с её "Правилами жизни".
Тэффи (Надежда Александровна Лохвицкая-Бучинская, 1872—1952)
Из переписки и мемуаров

Я не только умею очаровывать, рассказывать были и небылицы, но и заговаривать боль.

Знакомый помещик написал из Казани, что имение разграблено крестьянами и что он ходит по избам, выкупая картины и книги. В одной избе увидел чудо: мой портрет работы художника Шлейфера, повешенный в красном углу рядом с Николаем Чудотворцем. Баба, получившая этот портрет на свою долю, решила почему-то, что я великомученица.

Анекдоты смешны, когда их рассказывают. А когда их переживают, это трагедия. И моя жизнь — это сплошной анекдот, то есть трагедия.

Я мечтала быть художницей. И даже по совету одной очень опытной одноклассницы-приготовишки написала это желание на листочке бумаги, листочек сначала пожевала, а потом выбросила из окна вагона. Приготовишка говорила, что средство это «без осечки».

Я почувствовала себя всероссийской знаменитостью в тот день, когда посыльный принес мне большую коробку, перевязанную красной шелковой лентой. Она была полна конфетами, завернутыми в пестрые бумажки. И на этих бумажках мой портрет в красках и подпись: «Тэффи»! Я сейчас же бросилась к телефону и стала хвастаться своим друзьям, приглашая их к себе попробовать конфеты «Тэффи». Я звонила и звонила, созывая гостей, в порыве гордости уписывая конфеты «Тэффи» и добросовестно уничтожая их. Я опомнилась, только когда опустошила почти всю трехфунтовую коробку. И тут меня замутило. Я объелась своей славой до тошноты и сразу узнала обратную сторону ее медали. И больше меня уже никакими доказательствами славы не проймешь. А конфеты, как ни странно, люблю по-прежнему. Должно быть, оттого, что они мне запрещены.

У меня кошачьих стихов набралось бы на целый том. Но они слишком интимны, чтобы их обнародовать, придавать гласности.

Человек, не любящий кошек, никогда не станет моим другом. И наоборот, если он кошек любит, я ему много за это прощаю и закрываю глаза на его недостатки. Вот, например, Ходасевич. Он любил кошек и даже написал стихи о своем коте Мурре.

Я очень любила Гумилева. Он, конечно, был тоже косноязычным, но не в очень сильной степени, а скорее из вежливости, чтобы не очень отличаться от других поэтов.

Доброжелательство — явление в писательском кругу чрезвычайно редкое. Почти небывалое.

Как часто упрекают писателя, что конец романа вышел у него скомкан и как бы оборван. Теперь я уже знаю, что писатель невольно творит по образу и подобию судьбы. Все концы всегда спешны, и сжаты, и оборваны.

Тургенев — весной, Толстой — летом, Диккенс — зимой, Гамсун — осенью.

Везде может жить человек, и я сама видела, как смертник, которого матросы тащили на лед расстреливать, перепрыгивал через лужи, чтобы не промочить ноги, и поднимал воротник, закрывая грудь от ветра. Эти несколько шагов своей жизни инстинктивно стремился он пройти с наибольшим комфортом.

Как говорится, победителей не судят. Кто-то ответил на эту пословицу: «Не судят, но часто вешают без суда».

Ленин, рассказывая о заседании, на котором были Зиновьев, Каменев и пять лошадей, будет говорить: «Было нас восьмеро».

Я отвечала на все приглашения (вернуться в СССР Esquire) так: «Знаете что, милые мои друзья, вспоминается мне последнее время, проведенное в России. Было это в Пятигорске. Въезжаю я в город и вижу через всю дорогу огромный плакат: „Добро пожаловать в первую советскую здравницу!“ Плакат держится на двух столбах, на которых качаются два повешенных. Вот теперь я и боюсь, что при въезде в СССР я увижу плакат с надписью: „Добро пожаловать, товарищ Тэффи“, а на столбах, его поддерживающих, будут висеть Зощенко и Анна Ахматова».

Ужасно не люблю слово «никогда». Если бы мне сказали, что у меня, например, никогда не будет болеть голова, я б и то, наверное, испугалась.

Чтобы залезть мне в душу, без калош не обойтись. Ведь душа-то моя насквозь промокла от невыплаканных слез, они все в ней остаются. Снаружи у меня смех, «великая сушь», как было написано на старых барометрах, а внутри сплошное болото, не душа, а сплошное болото.

Когда у меня ненамазанные губы, у меня голос звучит глухо, и ничего веселого я сказать не могу.

Надо мною посмеиваются, что я в каждом человеке непременно должна найти какую-то скрытую нежность. Я отшучиваюсь: «Да, да, и Каин был для мамаши Евы Каинушечка».

Мне гораздо приятнее влюбленный в меня идиот, чем самый разумный умник, безразличный ко мне или влюбленный в другую дуру.

Мой идеал — одна старая и отставная консьержка, которая делала вид, что у нее есть bijou et economies (драгоценности и сбережения — Esquire). Какой-то парень поверил, пришел и зарезал ее. Гордая смерть, красивая. Добыча — 30 франков.

Раз, два, три, четыре, скучно жить мне в этом мире. Пять, шесть, семь, слишком мало пью и ем. Восемь, девять, десять, вот бы фюрера повесить.

Немецких поэтов сейчас цитировать неприлично. Всех, даже Гете. Но ведь Гейне — еврей. Его гитлеровцы из своих антологий исключили. Он не немецкий, он просто поэт. Его можно.

Веревки у немцев не пакляные, а бумажные. Повеситься на них нельзя.

Как часто вспоминаем мы потом, что у друга нашего были в последнюю встречу печальные глаза и бледные губы. И потом мы всегда знаем, что надо было сделать тогда, как взять друга за руку и отвести от черной тени. Но есть какой-то тайный закон, который не позволяет нам нарушить, перебить указанный нам темп. И это отнюдь не эгоизм и не равнодушие, потому что иногда легче было бы остановиться, чем пройти мимо.

Все мои сверстники умирают, а я все чего-то живу. Словно сижу на приеме у дантиста. Он вызывает пациентов, явно путая очереди, и мне неловко сказать, и сижу усталая и злая. [очень Раневское!]

Нет выше той любви, как если кто морфий свой отдаст брату своему.

Если похвалите — я не поверю. Если скажете правду, мне будет больно. Лучше давайте-ка разойдемся.

Thursday, July 19, 2012

«Зачем я всё это пишу? Себе самой...» 28 лет назад умерла Ф. Г. Раневская/ in memory of Ranevskaya

«Меня забавляет волнение людей по пустякам, сама была такой же дурой. Теперь перед финишем понимаю ясно, что всё пустое. Нужна только доброта, сострадание».

«Увидела на балконе воробья — клевал печенье. Стало нравиться жить на свете...»

«Хороший вкус — тоже наказание Божие».
(Ф. Г. Раневская)

Много дней провозилась с записями Раневской. По забору-интернету растасканы «популярные афоризмы» и анекдоты разной степени грубости и пошлости, приписываемые остроязычной актрисе...
Хотелось настоящего - почитать прямую речь Ф. Г., воспоминания лично знавших великую «Фуфу»...

Много лет в моей библиотеке, которую с маниакальным упорством таскаю за собой по многочисленным чуже-съемным и даже чужеземным жилищам, хранится тоненькая книжка в мягкой обложке под не слишком, на мой вкус, подходящим ей названием «Судьба – шлюха» (сказалось желание привлечь внимание читателя?). Пока искала возможный эл. вариант книжки в Сети (полный текст нашелся только на защищенном от копирования "альдебаране"; на других сайтах – с сокращениями, о которых читателя не предупреждают), то и дело сталкивалась с разочарованными вздохами интернет-пользователей: «Тю, думала – Раневская, поржу, а тут тоскливая бодяга какая-то...»

...Вслед затем потянуло выписать, достойно оформить, сопроводить записки Раневской (которая видела Цветаеву, Маяковского, дружила с Ахматовой!) справками о всех тех, кого (словом добрым или не очень) упоминает актриса... Всё то, чего не найти в сливной лохани, какой подчас предстает отечественный интернет, на что едва ли обращают внимание читатели, взыскующие «зрелищ да поржать»...
У самой Раневской: «Зачем я всё это пишу? Себе самой...»

...Всё оказалось привычно закольцовано по законам красоты и случайности, превращенной в мотив – читаю Пушкина и о Пушкине; следом – Ахматовские изыскания о поэте, от них – к Раневской, с которой дружила А. А. и которая сама была «милой пушкинисткой». Так назвала её литературовед и исследовательница творчества поэта Татьяна Григорьевна Цявловская ("на фотографии мне написала: «Моей дорогой пушкинистке»...), труды которой я тоже как раз недавно с большим интересом читала. ...

С радостью обнаружила массу созвучий – упоение литературой; Толстой, Цветаева, Пушкин... Любовь к природе (деревья! «Деревья всегда прекрасные — зеленые и без единого листа. Я их люблю, как могу полюбить хорошего человека») и к зверью - разительная запись:
«Несчастной я стала в шесть лет. Гувернантка повела в приезжий «зверинец». В маленькой комнате в клетке сидела худая лисица с человечьими глазами. Рядом на столе стояло корыто, в нем плавали два крошечных дельфина. Вошли пьяные, шумные оборванцы и стали тыкать в дельфиний глаз, из которого брызнула кровь.
Сейчас мне 76 лет. Все 70 лет я этим мучаюсь.
72 год, лето»

«Самое сильное чувство — жалость. Я так мечтала, чтобы они на охоте не убили волка, не убили зайца. И как же могла Наташа, добрая, дивная, вытерпеть это?...» [о романе «Война и мир»]

«Мучительная нежность к животным, жалость к ним, мучаюсь по ночам, к людям этого уже не осталось. Старух, стариков только и жалко никому не нужных...» И тема старости мне близка. О старости и стариках у Ф. Г. мно-ого... Заодно я посмотрела (впервые) спектакль «Дальше - тишина», где Раневская незабываема, а её монологи невыносимо-пронзительны. Актриса писала: «Пьеса слабенькая, но нужная, потому что там дети и старики родители. Пьеса американская, а письма ко мне идут от наших старух, где благодарят — за то, что дети стали лучше относиться».

А «послания Кафинькина» и племянника его Усюськина! Каков литературный талант Раневской (феерическая смесь Зощенко, Хармса, Ильфа с Петровым, да и Булгакова в придачу)! Ко всему прочему, «послания» траги-провидчески клеймят нынешнюю повальную безвкусицу, невежество и графоманию:
«Не понимают «писатели», что фразу надо чистить, как чистят зубы... В особенности дамское рукоблудие бесит, — скорее, скорее в печать».

Телевизионные помои.... «Открыла ящик. Выступал поэт 1 мая 78 года. Запомнила: «Чтоб мой ребенок не робел при виде птиц на небосклоне». И прочие подобные желания, кои не запомнила. О, Господи! За что!» 
Сейчас услышишь из «ящика» и не такое...

Еще из Раневской: «Народ у нас самый даровитый, добрый и совестливый. Но практически как-то складывается так, что постоянно, процентов на восемьдесят, нас окружают идиоты, мошенники и жуткие дамы без собачек. Беда!»

Бесконечные горькие жалобы на несостоявшуюся творческую судьбу... Наверное, великий талант Ф. Г. не смог (по объективным причинам...) раскрыться в полной мере. Одна история с пробами у Эйзенштейна чего стоит!..
Но её «идиотки», все эти эпизодические роли – они делали фильм. Кто сейчас помнит какого-то «Пархоменко»? А эпизод с тапёршей можно смотреть бесконечно. Не люблю ни «Весну», ни «Подкидыша» - а эпизоды Раневской в них смотрю с неизменным наслаждением.
«Как ошибочно мнение о том, что нет незаменимых актеров,» - отмечала Ф. Г. Раневская, имея в виду Осипа Абдулова... То же можно сказать и о ней - незаменима...

После смерти Ахматовой Раневская писала:
«Из дневника Анны Андреевны: «Теперь, когда всё позади — даже старость, и остались только дряхлость и смерть, оказывается, все как-то, почти мучительно, проясняется: люди, события, собственные поступки, целые периоды жизни.
И сколько горьких и даже страшных чувств».
Я написала бы все то же самое. Гений и смертный чувствуют одинаково в конце, перед неизбежным».
Старость самой Ф. Г. была иной.

Удивительно прослеживается в её записях и дневниках: с годами, с возрастом язвящая саркастичность в адрес окружающих исчезает. Проступает горечь одиночества, сострадание, кротость, доброта...
Раневская: «...недавно думала и твердо знаю, что ничего так не дает понять и ощутить своего одиночества, как то, когда некому рассказать сон»...
В конце жизни всё, о чем пишет – болезни да животные. «Эрзац-внук» Ал. Вал. Щеглов подчеркивает, что с юмором к своим хворям и немощи Раневская относилась лишь на людях – на самом деле этот период жизни был для неё тяжким...

В последние годы – тоненькая старушка со ставшими еще больше на исхудавшем лице глазами - полными доброты; кроткая, безмерно кроткая и сострадательная.

Фотографии Ф. Г. последних лет... «...стала такая добрая и кроткая, что хочется плакать, общаясь с ней...» - это из письма её подруги Н. С. Сухоцкой. Ф.Г. оказалась верна высказанным в «записках для себя» (Зачем я все это пишу? Себе самой) выводам: «Старухи, по моим наблюдениям, часто не обладают искусством быть старыми. А к старости надо добреть с утра до вечера

При всех болезнях, тоске и одиночестве, чувство юмора не изменяло Ф. Г. до конца. В 1983-м писала «эрцаз-внуку»: «...Ты спрашиваешь, где и как встречала Новый Год. Отвечу: в моей кровати с Пушкиным!..»

upd:

Wednesday, July 18, 2012

Тёма про кондиционеры / ACs in fashion

источник

«На дворе жара и ты собрался устанавливать кондей, потому что это современно, модно, свежо, гипоалергенно, прохладно летом и тепло зимой.
Выгляни в окно - там у каждого мудака уже висит кондей.

Совершенно непонятно, как твои родители, бабушки с дедушками и другие предки выжили. Как они летом могли спать без кондишки.
Ясно, что у тебя своя жизнь, мало ли, как страдали прошлые поколения. Ты заслужил свежий воздух в квартире и офисе.

В принципе, от кондиционера есть только одна польза - он охлаждает воздух. Всё. Больше он ничего не делает. Кондиционер не дает свежего воздуха, не забирает его с улицы, не улучшает его, не освежает.

Особые пидарасы предварительно еще устанавливают в своей упырской квартире пластиковые окна вместо нормальных деревянных. Закрывают их, чтобы не слышать шума машин. И врубают кондей.

Воздух в квартире берется либо из форточки, либо из щелей. Других вариантов нет.
Кондей работает примерно как холодильник. То есть, комната - это холодильная камера, а радиатор с компрессором - это то, что у холодильника висит на спине, а у кондея - на улице. Как мы знаем, в холодильнике свежего воздуха нет (иначе соленые огурцы и котлеты из него пахли бы на всю кухню). Холодильник проветривается только тогда, когда мы открываем его дверь. Так же и с квартирой.

И дома и в автомобиле - окна надо открывать, потому что иначе ты как мудак сидишь в своем собственном вонючем, старом, неприятном, надышанном воздухе. Прохладном, да. Но несвежем».

***
Очень актуально - особенно в Дубае, где увы, мы месяцев шесть-восемь из двенадцати "мудаками сидим в своем собственном вонючем, старом, неприятном, надышанном воздухе. Прохладном, да. Но несвежем..." Правда, свежего воздуха за окном у нас нет - есть песок, влажность, пыль и около +47...

Friday, July 06, 2012

На твой безумный мир Ответ один — отказ (МЦ)/ in memoriam

Странно и жутковато смотреть на страничку фейсбука, с которой на тебя глядит улыбающееся лицо (ведь, как справедливо отметил в каком-то из своих очерков Генис, «Люди обычно фотографируются, когда им хорошо, поэтому на снимках веселые лица») – человека, о котором только что узнал – вчера похоронили.

Немедленно вспомнила Ахматовское:

Когда человек умирает,
Изменяются его портреты.
По-другому глаза глядят, и губы
Улыбаются другой улыбкой.
Я заметила это, вернувшись
С похорон одного поэта.
И с тех пор проверяла часто,
И моя догадка подтвердилась.


Один знакомый как-то заметил, что это действительно так, и именно поэтому хороший экстрасенс по фотографии всегда может сказать, жив человек или нет.

Sunday, July 01, 2012

пальто или башмаки надевают/ Akhmatova's grammar

Ахматова смотрит на меня с легким укором и полушутя произносит:
- Ребен-ык! Разве так я тебя воспитывала?

И мне и брату Борису приходилось это слышать частенько. Она воспитывала нас в самом прямом смысле этого слова. Например, с раннего детства запрещала нам держать локти на столе (вспоминая при этом свою гувернантку, которая в таких случаях пребольно ударяла руку локтем об стол). Она требовала, чтобы мы сидели за столом прямо, учила держать носовой платок во внутреннем кармане пиджака и говорила:
- Так носили петербургские франты.

Больше всего, конечно, Ахматова заботилась о том, чтобы мы с братом правильно говорили по-русски. Она запрещала нам употреблять глагол «кушать» в первом лице, учила говорить не «туфли», не «ботинки» или - упаси Бог! – «полуботинки», а «башмаки», наглядно преподавала нам разницу между глаголами «одевать» и «надевать»:
- Одевать можно жену или ребенка, а пальто или башмаки надевают.

Михаил Ардов «Легендарная Ордынка»

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...