Thursday, June 30, 2011

серенада из оперы Бизе "Пертская красавица" и фильм "Зеркало для героя"/Georges Bizet and Mirror for a Hero


На призыв мой тайный, страстный
О, друг мой прекрасный,
Выйди на балкон
Как красив свод неба атласный
И звездный и ясный
Струн печален звон

Озари стон ночи улыбкой
И стан твой гибкий
Обниму любя
До зари, до утра прохлады
Я петь серенады
Буду для тебя

Ночь молчит и тени густеют
Но видишь: бледнеет
Пред зарей восток
Мирно спит за крепкой стеною
Объят тишиною
Весь наш городок

Мы одни и никто не узнает
Пока не светает
Выйди на балкон
Звезд огни дрожат и мерцают
И в мир посылаю
Струнный перезвон

(серенада из оперы Бизе "Пертская красавица" в исполнении Геннадия Пищаева)

из фильма "Зеркало для героя"

Wednesday, June 29, 2011

Internet: избыток информации, право высказаться, оскудение души, интеллектуальная собственность, mediaasket

*
Современные интернет-технологии дошли до той стадии переизбытка информации, которая нарушает мыслительные процессы.
Специалисты бьют тревогу и настаивают на так называемой "технодиете".
- Степень зависимости человека от Интернета прекрасно видна в офлайне, - говорит доктор Альес Абожадо, директор Stanford's Impalse Control Disorders Clinic. - Люди перестали вчитываться в книги или завороженно смотреть кино. Они читают вскользь и смотрят сквозь экран.

статья

*
Увлечение поиском в интернете новостей и информации на разные темы, а также картинок, снижает способность человека сочувствовать другим и общаться, считают исследователи.

Ученые провели исследование, в котором приняли участие 13 добровольцев, прослушавших 50 историй из жизни реальных людей длиной по 60-90 секунд, которые были частью телевизионной передачи, видео в интернете или документального фильма. Истории должны были вызвать гордость за поступки героя сюжета или, наоборот, вызвать сострадание к нему из-за перенесенной боли. Затем у каждого участниками расспросили о чувствах.

Специалисты изучили активность мозга с помощью магнитно-резонансной визуализации. Оказалось, что истории о психологических травмах вызывали реакции на протяжении 6-8 секунд, а реакция на физическую боль длилась всего секунду.

Таким образом, дефицит эмоционального ответа на физическое страдание может сделать человека привычным к чужой боли, полагают ученые. Восхищение каким-либо социальным подвигом или сострадание человеку, перенесшему социальное лишение, имеет эволюционные корни.

статья

*
Профессор, вице-президент Российской академии естественных наук Сергей Петрович Капица:

В настоящее время продолжительность образования всё растет, и часто наиболее творческие годы человека, в том числе и те, что более всего способствуют образованию семьи, уходят на учебу. С другой стороны, средства массовой информации должны осознавать всё большую ответственность перед обществом, в частности в формировании ценностей, в представлении образования и знаний. Недаром некоторые аналитики определяют нашу эпоху как время избыточной информационной нагрузки, обязанной рекламе, пропаганде и развлечениям, как время нарочитого потребления информации, за которую немалую ответственность несут СМИ. В 1965 году выдающийся советский психолог Алексей Николаевич Леонтьев проницательно заметил, что «избыток информации ведет к оскудению души». Мне бы хотелось видеть эти слова на каждом сайте Интернета.

статья

*
Профессор, вице-президент Российской академии естественных наук Сергей Петрович Капица: "Интернет изменит контуры права на интеллектуальную собственность"

Интервью из журнала "Эксперт-Интернет", #3 от 24 июля 2000

Проблема интеллектуальной собственности очень интересна. Я занимаю, может быть, несколько революционную позицию в этом вопросе. Мне кажется, что понятие интеллектуальной собственности внутренне противоречиво, потому что вся интеллектуальная деятельность человека связана с тем, чтобы распространять ее как можно шире, а не устанавливать права контроля и собственности.

Попытки оформлять наиболее крупные достижения науки в качестве чьих-то открытий - это лишь способ удовлетворить самолюбие их авторов. На самом деле эти достижения принадлежат человечеству в целом.
То же касается прав на тексты, на музыку.

С изобретениями дело сложнее. Помню, очень давно я посетил одну из крупнейших электротехнических фирм Швеции, где мне показывали лабораторию, занимающуюся прикладной сверхпроводимостью. А рядом с этим скромным трехэтажным зданием высилось двадцатиэтажное лицензионно-патентное управление фирмы. 20% оборота этой фирмы были связаны с лицензионно-патентной деятельностью! В современном мире это очень обширная часть бизнеса. Патенты пишутся так, что по ним практически ничего сделать нельзя, можно только закрепить авторство, так что людей обычно интересуют не столько патенты, сколько лицензионные соглашения. Крупные фирмы предпринимают значительные усилия, чтобы контролировать техническую информацию и лицензионную продукцию, за этим стоит, как правило, коммерческий интерес.

Я думаю, что Интернет изменит контуры права. Полностью защитить информацию невозможно, если вы поместили информацию в эту систему, считайте, вы ее опубликовали.
Другое дело, каким образом должна оплачиваться работа авторов, писателей, ученых. Интеракция "я читаю - я плачу" уходит в прошлое. По-видимому, необходимо искать другой способ поощрения авторов вместо прибыли от прямых продаж, за счет каких-то фондов или общественных отчислений.

Информация должна быть доступна всем. Тем более если это информация в области просвещения, культуры и науки. Недоступность этой информации есть нарушение принципиальных прав человека. Публичные библиотеки, большинство музеев бесплатны. Это вопрос не денег, а принципа.
Возьмите любую библиотеку - половину содержащихся там книг никто не читает. Помойка изобретена не в эпоху Интернета, гораздо раньше. Просто для Интернета проблемы структурирования, организации, управления потоками информации стали одними из самых главных. Потому что стоимость "места" там очень низка.

У нашего крупного психолога Леонтьева есть хорошее высказывание: еще в 1965 году он сказал, что избыток информации ведет к оскудению души. А еще есть анекдот про спектакль в сумасшедшем доме, обитатели которого не набрали достаточно актеров, чтобы поставить телефонную книгу.

Избыток информации - одна из самых глубоких проблем, стоящих перед системой современного знания. Какая информация важна, а какая нет? Как ее отбирать? Сейчас это делается во многом интуитивно. Интуиция своего рода интеллектуальный фильтр, волшебство человеческого мозга. Но дорастет ли до такого уровня Интернет?

Еще Владимир Иванович Вернадский говорил о ноосфере как сфере разума человека. Интернет и есть материализация ноосферы. Как сознание есть отличительный признак homo sapiens, так коллективное сознание человечества является самой существенной его характеристикой. Интернет может превратиться в коллективное сознание человечества, представлять собой материализацию коллективного сознания. Интернет очень молод - на это указывает его бурное развитие, масштабы Интернета будут расти, причем очень стремительно. Сначала сеть была необходима для обслуживания военных лабораторий, потом научных.
Потом она стала функционировать как система связи. Сейчас основное развитие идет в области коммерции. Происходит колоссальный информационный обмен, во многом уничтожающий посредников при торговле.

Но сможет ли эта самоорганизующаяся система со всеми своими степенями свободы генерировать нечто новое подобно тому, как это делает человеческий мозг? Этот вопрос пока не стоит. Мы еще далеки даже от его постановки. Если этот вопрос будет решен, то Интернет придаст коллективному сознанию человечества новое качество.

источник

*
Поставил пустую аватарку - стало легче жить

источник

*
Михаил Жванецкий про интернет:

- Интернет нас сильно изменил, если изменил вообще?

- Значит, скажу вам честно, не только думал, но и переживал на эту тему. Интернет резко отделил одно поколение от другого. Всё. Родители с детьми практически мало контактируют. Получив этот чемоданчик, этот компьютер, вы просто тащите в руках митинг и толпу. Открываете – там толпа. Вот эти блоги, право высказаться получили все: у кого есть мысль, нет мысли, есть фамилия, нет фамилии. Ради чего он говорит – непонятно. Огромная свалка, где люди ищут чего-то – и находят. Кто женщину находит там, кто мужчину находит. Кто-то в этой дикой свалке шутку находит, с которой он выступает потом несколько лет подряд. В общем, там, конечно, масса мусора и много полезного. Но важно, что человек без особой мысли, без фамилии стал услышанным - это потрясает. Не как раньше. Где, на каком митинге, на какую трибуну мы могли прорваться, сказать: «Дайте слово, но я себя называть не буду!» Кто, где, ты кто такой? А документы есть? Когда нет документов – куда ты идешь?

К сожалению, слово получили все – дети, бандиты, педофилы, фашисты, проститутки, ученые, умные – все там разговаривают. Отцовский ремень – говорю о себе, - перестал действовать. Люди в интернете воспитывают друг друга – а я уже перечислил, кто там находится.

Что они сделали полезного – молодежь, - отсекли пожилых мгновенно. Старики с ненавистью смотрят на клавиатуру... Жаль, конечно, стариков. Но я никогда не видел, чтобы мир так перевернулся, что люди настолько постарели.

А что касается того, что президент стал в своих блогах выступать... Я однажды прочел блоги, ой, о себе там прочел – одно содрогание, до ужаса, повеситься можно. В основном хорошее, но вдруг кто-то пишет: «Старик... как этот жалкий...» Про меня! Они меня видели в Юрмале, я там выступал, – ну как я могу там не выступать, это как соревнование, как олимпиада. «Старик, как ему не стыдно, как он выглядит среди вот этой всей шушеры!» Ну если шушера – чё ж я плохо выгляжу? Я прочел два таких отзыва – одна женщина и второй парень с ней перекликнулся на эту тему – они оба пришли к тому, что пожилой, что вообще, если бы Пушкин дожил до такого возраста, что бы он плел, бедный. Как хорошо, что Александр Сергеевич так рано погиб на дуэли... В общем, слава тем, кто помер рано. Просто не знаешь, как вернуться и удовлетворить эти просьбы.

Вот эти блоги, в которых президент... Ну я не знаю, мне бы очень хотелось, чтобы он сам писал, чтобы где-то я почувствовал стиль, речь, характер человека, который сам пишет. Есть стиль – есть человек. Это говорят о писателе, но можно сказать о любом человеке. Письмо, написанное с фронта, всегда видно, всегда чувствуется, что оно написано с фронта. Это понятно и виден за этим человек. Я хочу видеть президента.

Tuesday, June 28, 2011

Una Furtiva Lagrima - Enrico Caruso 1904


Una furtiva lagrima
Negli occhi suoi spunto:
Quelle festose giovani
Invidiar sembro.
Che piu cercando io vo?
Che piu cercando io vo?
M'ama! Sì, m'ama, lo vedo, lo vedo.
Un solo instante i palpiti
Del suo bel cor sentir!
I miei sospir, confondere
Per poco a' suoi sospir!
I palpiti, i palpiti sentir,
Confondere i miei coi suoi sospir
Cielo, si puo morir!
Di piu non chiedo, non chiedo.
Ah! Cielo, si puo, si puo morir,
Di piu non chiedo, non chiedo.
Si puo morir, si puo morir d'amor.

Украшение и необходимая составляющая "Неоконченной пьесы для механического пианино".

Monday, June 27, 2011

Кшиштофу Кесьлевскому 70 лет/ Krzysztof Kieślowski - 70

"Для этого я и снимаю фильмы. Когда меня спрашивают, почему я их делаю, я отвечаю: потому что хочу поговорить. Что такое открытие тайных и невыраженных значений, как не род беседы? Ведь беседа в том и состоит, что находишь у другого то, чего не имеешь сам. А это, в свою очередь, приводит к тому, что и в себе обнаруживаешь нечто неожиданное".
К. Кесьлёвский, из интервью

(фото - Piotr Jaxa; Кесьлевский на съемках "Три цвета: Белый", Варшава, январь 1993)

Так сложилось, что этот июнь стал для меня месяцем Кесьлевского... Случайно (хотя, возможно, и нет) наткнувшись на Youtube’е на документальные фильмы о режиссере, погрузилась в его мир – снова потянуло пересмотреть его картины... Статьи, интервью – только его и о нем.

В польском документальном фильме «Still Alive...» (названном по фразе из письма Кесьлевского, датированного 1992 годом, к его давней подруге Хане Кралль) нашлось множество редких фотодокументов, которые идеально проиллюстрировали книжку «О себе». Здесь впервые увидела фотографии его близких – отец, сестра; портреты жены и дочери.
Мария – или как ласково называют её, Марыся, - пухленькая смешливая брюнетка – за 30 лет изменилась мало. Чего, увы, не скажешь об измученном режиссере...

Разговор с Кесьлевским – во время съемок фильма «Двойная жизнь Вероники» (1991). В начале фильма он еще более-менее бодр – в конце заметно, что очень устал... Прямая речь режиссера, фрагменты работы над фильмом – бесценно.

И самое удивительное - документальный фильм «Я - так себе...» (1995), снятый меньше чем за год до смерти режиссера.
Он держит себя так свободно в кругу друзей, снимавших фильм, что кажется, будто подсматриваешь и подслушиваешь частную беседу.

«Неотъемлемый признак мудрости – умение отыскать удивительное в обыденном», - писал Эмерсон.
Кесьлевский был очень мудрым кинорежиссером.
(фото - Piotr Jaxa; Кесьлевский на съемках "Три цвета: Белый", Варшава, декабрь 1992)

Источником вдохновения он называл жизнь и литературу. Его фильмы, как лучшие и мудрейшие книги, требуют многократного и вдумчивого просмотра – как прочтения.
Они сродни не просто литературе (о чем он так мечтал) – это визуальная поэзия и философия. Каждый раз входишь в его фильм, как в воду одной реки – вроде то же, да другое... Это не сюжет – это внутренний мир персонажей, который тебе, - изменившейся во времени, - каждый раз открывается новою гранью.

Человек, фильмы которого с годами я люблю и ценю всё больше и больше.

Saturday, June 25, 2011

"Слишком хорошо знать, чтобы любить" - из книг Александра Гениса/ Alexander Genis

"Полностью выразить себя на бумаге, пожалуй, надежнее, чем оставить потомство, и вряд ли проще."
Генис, "Зимой в горах"

Собственно, книжкой это назвать трудно - сборная солянка из статей и эссе разных лет. Многие современные авторы так делают - время от времени издают сборники уже издававшегося, затейливо комбинируя.
"Некрологи" и "Заповеди" Гениса печатал Esquire, как и вышедшие отдельным изданием "Фантики".

Александр Генис мне симпатичен с давней ШЗ и читанных после неё произведений автора с вебсайта Вавилон: на язык боек, на ум остер, занятными цитатами посыпает ("Всякий писатель кормится - тайно и явно - цитатами"), кошек любит и про котоводство шутит ("я заперся от кота в ванной"), Сэй-Сёнагон восхищается, Японией интересуется ("Главное место на столе отводилось неизбежным в новогодние праздники креветкам. Символика их головоломна. Дело в том, что изогнутый креветочный хвост напоминает японцам о согбенной старостью спине. Таким сложным образом вареная креветка означает пожелания долголетия".)
Любит покушать ("В Америке, где аппетит считают болезнью, все едят беспрерывно, как бактерии"), и, увы, не только вегетарианскую пищу, - но животных и природу любит тоже ("Каждый убийца наследует карму своей жертвы, и я слишком давно живу, чтобы выяснять отношения с природой. Ее голос звучит во мне все слабее. Мне б его не глушить, а расслышать".).

Понравилось эссе "Право убежища":

"Есть в заповеднике и хищники - одичавшие собаки, которым ничего не стоит перебраться через забор, и семейство осторожных лис (весной их, как нас и тех же лягушек, обуревает любовь, и тогда в лесу пахнет ванилью, словно в пекарне). Но чаще всего мне встречаются в заповеднике олени. Многих я знаю в лицо, но они все еще не привыкли. Ходят за мной, как приклеенные, и рассматривают. Видимо, я им кажусь даже более интересным, чем они мне...

Этот карликовый Эдем называется «Greenbrook Sanctuаry». Первое слово - название ручья, игривыми зигзагами пересекающего лес, чтобы обрушиться скромным водопадом со скал, украшающих нью-джерсийский берег Гудзона. Со вторым словом - сложнее. «Sanctuаry» - не просто заповедник, это - еще и «убежище», причем в том древнем, дохристианском смысле, о котором мы давно забыли, а сейчас так кстати вспомнили".

*
Снова, как и после Вавилонских текстов, насобиралось довольно много цитат и отрывков.

Еще из "Зимой в горах":

«Знатоков отталкивал мой азарт неофита. Слишком хорошо зная свой предмет, чтобы любить его, они презирают дилетантов, не разделяя их молодое чувство».
Очень легло на душу. Всевозможные искусство-, литературо-, кино- и прочие –веды зачастую отталкивают надменностью по отношению к аматорам-неофитам и пресыщенностью «предметом любви».
О похожем писал Ницше: «Полузнание. Кто плохо говорит на чужом языке, получает от этого больше радости, чем тот, кто говорит хорошо. Удовольствие принадлежит полузнающим».

Актуальное:
"Я охладел к интернету, когда убедился, что электронное общение живо напоминает столичную тусовку: множество малознакомых людей встречаются друг с другом без надежды и желания познакомиться ближе".

*
А это в точности про дубайскую недвижимость: "Новостройки ведь не стареют, а разрушаются, как мертвые дети." Причем, дубайские "мертвые дети" разрушаются особенно стремительно.

В общем, остроумно, познавательно (например, благодаря Генису узнала про поразительного художника Бориса Свешникова, 1927–1998) и легкочитаемо. Правда, несмотря на чувство юмора, в больших количествах утомляет однообразием ритма, но ведь жанр - очерки, статьи, - обязывает к порционности.

*
"Надо быть кретином, чтобы провести в Венеции больше двух дней. Там же нет ни одного дерева." (Умберто Эко). Жаль, что рассыпая подобные цитаты, Генис не указывает их источник. С процитированными словами У. Эко полностью согласна.

Еще жалею, что не удалось разыскать в Сети упомянутое Генисом эссе "Реквием" Воннегута.

Генис на сайте Новой газеты
Генис на Радио Свобода

Thursday, June 23, 2011

Художник Борис Петрович Свешников (1927-1998)/ Artist Boris Sveshnikov

Мы сами созданы
из сновидений, 
и нашу маленькую жизнь
сон окружает...
Шекспир

Борис Петрович Свешников - русский художник, представитель «неофициального искусства», известный прежде всего своей «лагерной сюитой» (или «Гулаг-артом»).

Родился в Москве 1 февраля 1927 года.
В 1946 году, во время учебы в Институте прикладного и декоративного искусства, 19-летний Борис был арестован по обвинению в «антисоветской пропаганде» (из следственного дела: «Художники у нас рисуют не то, что хотят, а то, что им скажут»).
Юный художник провел год в тюрьме.

Затем он был направлен в Ухтижемлаг (республика Коми), где провел около двух с половиной лет. Позже художника перевели в инвалидный лагерь Ветлосян, где Свешников стал работать ночным сторожем. Здесь и началась «лагерная сюита».
В 1954 году, отбыв 8-летний срок, Свешников был освобожден, в 1956 - реабилитирован.

В 1954–1957 годах жил в Тарусе, затем обосновался в столице.

Плодотворно работал для Гослитиздата, создав множество иллюстраций к произведениям Гёте, Гофмана, Андерсена, братьев Гримм, Метерлинка, К.Паустовского и других авторов (расцвет книжно-оформительского творчества Свешникова приходится на 1960-е годы), – здесь четко обозначился его дар романтика-символиста, мастера изысканной исторической стилизации.

(Б. Свешников. Таруса. 1954)

Главным его произведением явился огромный цикл лагерных рисунков (в его излюбленной технике перового рисунка тушью). Тонким, каллиграфически-точным штрихом написаны снежные поля или мрачные залы, где маячат мелкие фигурки заключенных и стражников. Это некая потусторонняя «гофманиада», пребывающая в вечном магическом трансе и в то же время – в вечной мечте о недосягаемой свободе, воплощенной в безбрежных зимних просторах. К этой сюите, созданной в основном в 1950–1960-е годы, позднее прибавился графический цикл Альбом для рисования, еще более фантастико-гротескный и в меньшей степени связанный с гулаговскими реалиями.

«Гулаг-арт» Свешникова (образцы его были впервые опубликованы в изданном М. М. Шемякиным альманахе «Аполлон», 1977) произвел сенсацию на одноименных выставках «творчества в лагерях и ссылках», которые проводило с 1990 общество «Мемориал».

Умер Борис Свешников в Москве 6 октября 1998 года.

Его работы хранятся в Музее современного русского искусства в Джерси-сити и Музее Циммерли университета Рутгерса (США), а также в собрании общества «Мемориал» и других коллекциях.
источник; источник

**
Борис Свешников. Лагерные рисунки
Фрагменты из предисловия Игоря Голомштока

9 февраля 1946 года из дома своих родителей в Москве вышел 19-летний студент художественного училища Борис Свешников. Целью его прогулки было купить керосин в соcедней лавочке, и в руках он держал бидон. Домой он вернулся через десять лет.

Борис Петрович Свешников был арестован за участие в террористической группе, готовящей покушение на Сталина. Одним из участников этой сфабрикованной КГБ группы был художник Лев Кропивницкий, вместе с которым Свешников учился. С другими "заговорщиками" ему, кажется, так и не удалось свести знакомство. Но следователя по его делу такие мелочи не смущали.
- Да, - соглашался он в конце следствия с доводами обвиняемого, - никого из этих террористов Свешников не знал, поэтому он и получил всего восемь лет лагерей. А вот если бы знал...
Такова была полицейская логика сталинских времен.

...Для Свешникова, как для очень немногих (для В. Шаламова, А. Солженицына, позже для А. Синявского) лагерь стал точкой отсчета в дальнейшей творческой судьбе. Его рисунки, созданные в лагере, представляют собой уникальный случай во всей истории мирового искусства. Необычна ситуация их создания, беспрецедентна воплощенная в них реальность, почти невероятными выглядят сейчас обстоятельства того, как они сохранились, вышли на волю и попали в этот альбом, пролежав - большинство из них - полвека в папке художника. Сделанные пером и тушью (реже кистью) на стандартных листках, вырванных из альбомчиков для рисования, они воссоздают особый, "фантастический" мир, где брутальные реалии лагерной жизни соседствуют с куртуазностью галантных сцен, где убогая природа северной лесотундры разливается космическим ландшафтом вечности, где зло становится банальностью, кошмар оборачивается бытом, фантазия - реальностью, а сквозь призрачную оболочку настоящего просвечивают толщи ушедших времен.

Еще один лагерник - Андрей Синявский (Абрам Терц) - попавший в лагерное ведомство через двенадцать лет после того, как Свешников вышел на волю - в ссылку, дал этим рисункам определение "Белый эпос" [см. текст ниже].

Тюрьма, этап, лагерь

В тюрьме Свешников провел ровно год. Бесконечные ночные допросы, поездки с Лубянки в Лефортово и обратно, запрещение спать днем, тюремная баланда, переполненные камеры - все это неизбежно ставило заключенного на грань физического и нервного истощения. Наконец приговор ОСО (Особого совещания): лагеря строгого режима.

...Путь от Москвы до Ухтижемлага - по этапу от одной пересыльной тюрьмы в другую - длился более месяца. В набитых до отказа столыпинских вагонах сталкивались люди самых разных судеб и характеров: офицеры армии Власова и советские военнопленные, бандиты и члены запрещенных религиозных сект, уголовники и политические - в большинстве своем такие же "террористы", как и сам Свешников. Как олицетворение всего этого абсурда запомнился ему сосед по вагону, венгерский коммунист Радо: вызванный в Москву на какое-то партийное совещание и сразу же арестованный, он теперь совершенно не понимал, где он, кто он и что с ним происходит. Но были и встречи, во многом определившие лагерную судьбу художника.

И теперь вся эта разношерстная толпа заключенных направлялась к месту назначения. Равнинный пейзаж средней полосы сменялся тайгой, потом пошли пологие холмы, болота, реки, сейчас замерзшие, но широко разливающиеся весной, - суровые пейзажи лесотундры крайней северо-восточной части Европейской России, где раскинулась разветвленная сеть лагерей, объединенных в систему Ухтижемлага - одного из многих островков на карте Архипелага ГУЛАГ. Здесь, на 15-м лагпункте, Свешников провел около двух с половиной лет.

Заключенные прокладывали газопровод и рубили лес. Земляные работы и лесоповал - по десять-двенадцать часов в сутки, зимой при сорокаградусном морозе, летом в тучах ядовитой мошкары - самый тяжелый лагерный труд, за исключением разве что работы в угольных шахтах и на урановых рудниках. В этих условиях человека могли спасти от гибели лишь два фактора: молодой организм и случай. Свешникову помог сохраниться и еще один фактор - дар, данный ему от природы: в лагере он продолжал рисовать. Его "подельник" Лев Кропивницкий вспоминает о тех временах: "Целый год, пока нас не разъединили, мы работали в одной бригаде от темна до темна в Ухтинской тайге, а придя после работы в убогий барак, Боря садился у тусклой коптилки и покрывал куски желтой оберточной бумаги удивительными сценами своих фантастических видений".

Что было на этих рисунках? (Сам Свешников лишь смутно помнил этот "период своего творчества".) Очевидно, то же, что и на последующих, воспроизведенных в этом альбоме. "Мы сами созданы из сновидений, и нашу маленькую жизнь сон окружает" - эти слова Шекспира, поставленные самим художником эпиграфом к своим лагерным рисункам, были для него путеводной звездой. От реального лагеря он уходил в мир лагерных снов, черпая в нем силы для выживания. Можно смело сказать (и это относится ко всему периоду его лагерного существования), что если бы Свешников не рисовал, он бы не выжил.

Молодость помогла ему продержаться около двух лет, но это был предел даже для самого здорового организма. К концу этого срока от крайнего истощения он уже не мог ходить и был списан в качестве "отхода производства" в лагерную больницу вместе с другими "доходягами", обреченными на умирание. Но тут в его судьбу вмешался случай, который вывел родных Свешникова, искавших пути, чтобы облегчить участь Бориса, на нужного человека - знакомого друзей семьи.

Николай Николаевич Тихонович, геолог по профессии и лагерник с 1937 года, руководил в свое время геологическими работами в системе Ухтижемлага и после освобождения сохранил здесь какие-то профессиональные связи. Во всяком случае, влияния его хватило, чтобы вытащить Свешникова из больничного царства теней: где-то осенью 1948 года он был переведен в инвалидный лагерь Ветлосян и назначен на работу ночным сторожем при деревообрабатывающем заводе. Здесь он оставался до конца срока, и здесь же протекало его лагерное творчество.

В каморке ночного сторожа, тайно, по ночам Свешников начал рисовать и писать картины. В его письмах к родным лейтмотивом проходит просьба прислать кисточки, краски, бумагу, а также репродукции работ Босха, Грюневальда, Гойи, Гейнсборо, Моне... К тому же неподалеку находилась лагерная живописная мастерская, где трое заключенных обслуживали эстетические потребности лагеря - писали лозунги, плакаты, портреты вождей и делали на потребу начальства копии с картин передвижников и сталинских лауреатов. Сам Свешников не был допущен в эту творческую элиту, но иногда мог пользоваться некоторыми художественными материалами. Конечно, все это добывалось с большим трудом, нерегулярно, в минимальных количествах, и режим экономии материала сказался и на его поздних работах, сделанных уже на воле: очень тонкий красочный слой и ограниченная цветовая гамма в картинах и - чаще всего - обычный альбомный формат рисунков. Иногда к нему приходили "клиенты", и на маленьких клочках бумаги он рисовал их портреты - заключенные потом посылали их в письмах к родным вместо фотокарточек.

"Это было абсолютно свободное творчество, - вспоминал Свешников про лагерные годы, - я получал свою пайку хлеба и писал что хотел. Никто не руководил мной. Никто не проявлял ко мне никакого интереса".

Свободное творчество в условиях сталинского лагеря - это звучит сейчас как сарказм, кaк дурной парадокс. Однако в этом выражала себя логика абсурда той эпохи. Лагерное начальство (в отличие от начальства на воле) мало интересовалось внутренним миром своих подопечных. На них смотрели как на смертников, и неважно, умрут ли они здесь, в лагере, или (что менее вероятно) выйдут на волю и, сломленные, будут доживать свои дни в вечном страхе перед карающей дланью тоталитарного государства, - их мысли, идеи, замыслы умрут вместе с ними. И сам Свешников смотрел на плод трудов своих как на незаконнорожденное дитя, нигде не прописанное, не имеющее никаких прав на существование. Он рисовал просто потому, что не мог не рисовать, как не мог не дышать или не думать. В этом смысле это было чистое творчество, свободное от контроля как внешнего, так и внутреннего, без всяких примесей амбиций, честолюбия, материальных интересов и прагматических расчетов (что редко встречается на воле). И Свешников был убежден, что его рисункам и картинам никогда не вырваться за колючую проволоку, даже если самому ему посчастливится выйти на свободу. Так бы оно и было, если бы опять не случай, на этот раз в лице человека, с которым Свешников познакомился в одной из пересыльных тюрем на пути в Ухтижемлаг.

Людвигу Яновичу Сея было тогда за шестьдесят. Когда-то он занимал пост министра иностранных дел Латвии, а перед войной был латвийским послом в Лондоне. Когда немцы оккупировали Латвию, он пробрался на родину, чтобы вывезти семью, но та уже успела эмигрировать в США. Всю войну он провел в немецкой тюрьме, а после войны автоматически переселился в советскую, был обвинен в шпионаже и осужден на пять лет лагерей. Где-то в 1949 году его срок закончился, но он добровольно остался в лагере, потому что, как многие тогда, хорошо понимал: на воле его почти неизбежно ждет новый арест. Л. Я. Сея работал на заводском складе и жил среди заключенных. Одним из немногих его преимуществ было право выходить за лагерную зону. Человек широкой европейской культуры, он, очевидно, понимал: то, что делает Свешников, представляет уникальный художественный и исторический интерес. Отправляясь за зону, он забирал у художника новую партию рисунков и картин и, пользуясь оказиями, пересылал их в Москву. Особых препятствий тут преодолевать не приходилось: начальство мало интересовали такие вещи - случай был беспрецедентен и не предусмотрен инструкциями.
источник
**
Андрей Синявский.
Белый Эпос.
О лагерных рисунках Бориса Свешникова

Памяти Н. Кишинева...

Было темно, и до подъема оставалось минут сорок, когда мы все, как по команде, проснулись и больше уже не могли уснуть, сколько не ворочались, и лежа грелись и прислушивались ко всему, что делается в секции и дальше, если возможно, - по всей зоне. Было темно, но никто не спал, и только это, собственно, было нам в новость, что никто не спит, но всякий, затая дыхание, слушает, как не спят другие, и теряется в странности нашего пробуждения. Мы судили об этом по воцарившейся тишине и по легкому чувству присутствия какой-то тревоги в воздухе, хотя, говоря по правде, опасностью и не пахло, и это вселяло скорее тень надежды на перемены к лучшему. Как если бы кто-то умер в секции сегодня ночью и его легкий конец судил нам избавление, пускай в тот год никто из порядочных, из основательных ребят об амнистии не гадал и не думал. А все же какая-то щель прорезалась в этот момент, что-то вспомнилось или померещилось каждому, и сами мы потом много над этим смеялись. Может, во сне, всем одновременно, пригрезилась, завладев сердцем, одинаковая фантазия, и не желая ни прогонять, ни разглашать сновидение, мы лежали и нежились на наших железных койках, пока не настало время идти за кипятком...

Они ворвались в барак, топая ногами, как кони, и не успело еще заговорить радио, как Ванька Баландин, по прозвищу «Баланда», сделал объявление: - А знаете, братцы, - сказал он, ставя с грохотом полный бачок на лавку, - в зоне-то снег! Снег - выпал - ночью - в зоне!..

Со снега в зоне - начинается Свешников. До снега - лагерь, тюрьма, биография, а со снегом - весь свет.
Рисунки Бориса Свешникова были сделаны в лагере, давно, еще при Сталине, где Свешников просидел около десяти лет.

По рассказам, ему посчастливилось: одно время он работал ночным сторожем, и ночами рисовал. А что в итоге? - Почти ничего: белое поле. Белое поле - и нечего (наконец-то) на нем начертить, написать. Белое поле, возьми нас, убей, но так и останься на веки вечные - белым полем, бумагой. Чтобы никто не прочел, не наследил...

Похожее чувство по временам испытывает писатель. Когда он черным пером выводит точные буквы по чистой, еще не тронутой странице. Невольно хочется, чтобы бумага - белым полем, покровом - довлела над текстом. Жалеешь, стыдишься, что так много написал. Не лучше ли оставить после себя - чистый лист? Может быть, только с краешка, для разъяснения обстановки, приписать несколько слов. Остальное, самое главное, скажет бумага, пейзаж.

У рисунков Свешникова обратимый смысл. Кто не знает, что это про лагерь и в лагере нарисовано, так и не догадается. Пускай. Пусть так и будет. Пусть останется - неузнанным. Это лучше: искусство. Знающий (я чуть было не сказал - посвященный), присмотревшись, различит кое-где частокол, помойку, бараки, тюрьму: кто-то уже повесился, а кто-то просто сидит и ждет своего срока. Этих локальных (лагерных) ассоциаций до странности мало. Не зарисовки с натуры, а сновидения вечности, скользящие по стеклу природы или истории. Маленький лагерь, маленький этап. А мир громаден и беззащитен.

Рисунки Свешникова, воспроизведенные в уменьшенном виде, много теряют. Но теряют больше, мне кажется, в размерах белого поля, чем в слабых, все еще вьющихся, карликовых деревцах, в потеках по стене, в узорной вышивке грязи, оттеняющих это же белое и недостаточное пространство бумаги. Можно, взяв увеличительное стекло, рассмотреть и вышивки, и завитки: да, лагерь. Точнее сказать, лагерь дал Свешникову не так свои конкретные приметы, как взгляд на вещи, на человека вообще. Свешников повествует в своих рисунках не об узком своем, специальном опыте, но о человеческой истории многих веков и народов, о мире, раскинувшемся по ту и по эту сторону зоны - по всем измерениям листа. Лагерь - курятник, бабушкина избушка на курьих ножках, по сравнению с этим вольным, широким застенком. Влачатся дроги. Везут, одры. Какая разница - что и куда? Трупы, муку? Кого гонят - этап? И все-то суетятся милые муравьи, мельтешат, таща туда и сюда жизненную кладь, умирая на подворьях, в карцере, гуртом и в розницу, спотыкаясь, танцуя, предаваясь любовным утехам, - все одно перед лицом неба, смерти и снега и обретенным там, в лагере, грустным чувством свободы и светлого одиночества, которое, может быть, только и нужно художнику. Милые, несчастные, запутанные люди!
Говорят, если смотреть с большой высоты, самые страшные грехи внушают жалость. Ну один убил другого, другой украл. Третий повесился. Четвертые совокупляются. Бедные, бедные.

Свешников удивительно графичен. Это нелепо сказано «графичен», применительно к графике. А какой и быть ей еще, ежели не графичной. Однако я употребляю это слово в более переносном и метафизическом, смысле. Графичность в смысле означенности, очерченности, почерка самой природы. Как темным штрихом ложится камень на землю, как травка курчавится. Курчавость травки и есть графичность. Также курчавость деревьев, земных горизонтов, холмов, неба. Графичность - как признак жизни, как первое ее проявление. Что-то еще шевелится, продирается, карябается там - на снегу, из-под снега.
Занесем в список: графичность.
Какие-то карлики с оторванными конечностями все еще ползают по общей камере. Значит, еще дышат, еще живы, падлы? - Графичность.
Кто-то умер, умирает, но еще шевелится - графика!
Завитки движений, роста, угасания, самоудавливания, мыслей, безумных мыслей - чем это передашь, если нет под руками графики?

Когда бы кто-то умел писать стихами и прозой - вдоль и поперек, так, чтобы всякая буква билась и трепетала, извиваясь покаянной, стелящейся по странице змеей, либо взрываясь бабочкой, согнанной со цветка, тогда., быть может, мы бы и обошлись... А иначе - как, если уже иероглиф «жизнь» в русском написании змеист и, значит, графичен?!..

Вдобавок графика - не хуже живописи - удерживает в себе, аккумулирует время. То, что нарисовано, - длительно существует, неизбывно, бессрочно. И дроги, влекомые двумя одрами, так и будут вечно ползти, набираясь силы и длительности. Это не заледеневший «момент», вырванный из временного потока и приколотый художником «к месту», а сама нарастающая протяженность бытия, позволяющая картине, рисунку впитывать годы и годы, которые истекли со времени их начертания до той минуты, когда, войдя, мы смотрим на эти образы. И мы уйдем и уедем, а они останутся, обратясь в запасники времени, какими так отрадны музеи - не прошедшего, исчезнувшего, а вообще всего времени, длящегося до наших времен и дальше и собранного здесь, на диете, в одной картине.

Должно быть, зная за искусством это странное и благодатное свойство - захватывать и накапливать время, Свешников в лагерных работах свел воедино (какая разница, если река не прерывается?) старину с нынешним часом, русскую вахту и каторгу с новшествами Калло, Ватто, Брейгеля, Дюрера, Гойи, создав в итоге длиннейшую по временной окружности серию.

Положенные на партитуру истории, на аллюзии мирового искусства, его рисунки растягиваются, а графика - в силу отпущенных ей от природы способностей - всё равняет. Белым полем. Темным штрихом. Равенство - это, знаете, в самом характере графики.

Когда это было, нарисованное здесь? - триста, четыреста, лет назад или сейчас? И тогда, и сейчас. Было и будет. И от этой, недоступной нашему осязанию давности - люди, действующие на изображениях Свешникова, уже не люди, а духи людей, так же как духи местности, духи ландшафтов, пространства, в переводе на бумажное поле, ставшего вместилищем времени.

Это рассказ обо всем на свете и ни о нем в частности.
Существа, живущие на рисунках, снятся сами себе. В который раз снятся.

Эти заметки о Свешникове я хочу закончить наброском одного давнего замысла, так и не осуществленного. Нет, не о лагере. Ни о чем. Мне всегда хотелось написать роман ни о чем.
Сесть бы за письменный стол и с места в карьер поехать, куда глаза глядят, куда Макар телят не гонял, на все четыре стороны. Писать о том, что вот, как это ни дико, ни удивительно, сижу и пишу, никого не трогая, ни о чем не помышляя, не спрашивая, встряхиваясь на ухабах слишком длинного, затянувшегося не в меру периода, просыпаясь и вновь засыпая над чистой страницей, которая, между тем, не спеша, заполняется реденьким текстом с лохматыми тенями встречных мужиков, бредущих, не замечая меня, в ушанках и полушубках, но проселочной дороге, под вечереющим небом, укрыв, как младенцев, за пазухой, новенькие, ледяные поллитры. По бумаге, готовой разъехаться снежным лесом, темным нолем, посреди которого, ни с того ни с сего, вдруг возьмет и рассыплется город, в замороженных киосках, в автобусах, с кооперативными квартирами, с чахоточными, иссякающими в зубовной пляске огнями, или - то снова, быть может, знакомые запретка и проволока, заточенные до свинцового блеска черные колья острога, а там опять узкоколейка, проселок, полосатая рука шлагбаума, и за шлагбаумом опять потянулись ровные поля и леса, пыхнет паровичок, и снова полосатые леса и поля...
Нет, всего лишь текст. Книга, не имеющая ни фабулы, ни названия, ни даже, если всмотреться - героев, без формы, вне содержания, - попробуй пройти пешком по этой рыхлой равнине и где-нибудь на полустанке, иззябнув, сесть в поезд и тронуться снова, ничего не видя, не помня, уставившись холодным лбом в холодную мглу за окошком, прослушивая, с холодом в сердце, перестукиванье колес:
- Не доедем - не доедем - не доедем - не доедем - не дое... Выбьемся - выбьемся - выбьемся - выбьемся - вы... Смерти подобна - смерти подобна - смерти подобна - наша - наша - наша - наша - наша - наша - душа... Свобода - свобода - свобода - свобода - свобода народа - без рода - без род... Пш-ш-ш...

Пар выпускают. Приехали. Остановка. А поезд уже пошел и пошел.

Париж
1976

***
Акварели Бориса Свешникова

«То, что я написал дома, я написал для себя… Все мои работы посвящены могиле».
(Борис Свешников)

***
(Б. Свешников. Мертвый город. 1961)

«Весь пафос моей живописно-графической деятельности в том, что я ухожу в плоскость бумаги, холста и живу там. И только в процессе органично-эволюционном (временном) открываются мысли и чувства, не бывшие до этого.
(Б. Свешников. Немое забытье. 1987)

С детских лет рисование было моей жизненной необходимостью как способ самосознания. Быть или не быть - вот кардинальный вопрос бытия.
С приближением старости, с потерей беспечного энтузиазма юности, окружающая мгла жизни становится беспросветной.
И тем настоятельнее потребность уйти в мир своей фантазии.


(слева - Б. Свешников. День прошел. 1997; справа - "Ночной пейзаж", год неизвестен)

Мои природные данные Анахорета получили свое подтверждение (на заре туманной юности). В 1946 году в следственных изоляторах лубянско-лефортовских тюрем и затем с 1949 по 1954 год, когда работал ночным сторожем в лагере "Ветлосян" Ухтижмлага. Тогда я был совершенно один и ночами рисовал.

Могу подтвердить свою благодарность судьбе, что с ранних лет своей жизни испытывал постоянные страдания и близость смерти, ибо это начало и конец всего сущего».

Борис Свешников
источник

**
про Свешникова у Гениса

Wednesday, June 22, 2011

люди как звери/ Esquire on animal cruelty

Корреляция между фактами жестокого обращения с животными и психическими расстройствами (данные исследования в США):

полный текст статьи

Friday, June 10, 2011

Кирилловская церковь и гнездо Павловки / “Flying over Pavlivka’s Nest”

На высокой горе, там, где Бабий Яр выходил в долину Днепра, Всеволод Ольгович около 1140 г. основал Кирилловский монастырь и построил в нем каменную церковь, служившую на протяжении XII в. усыпальницей князей Черниговской династии.

В 1170 г. в ней похоронена жена Всеволода Ольговича — Мария, в 1194 г. сын, великий киевский князь — Святослав Всеволодович, один из главных героев «Слова о полку Игореве».

После захвата Киева Батыем, известия о Кирилловском монастыре исчезают до начала XVI в. В течение этого времени церковь и монастырская земля находились в частной собственности.

В 1605 г. Киевский воевода князь Константин Острожский поручил игумену Василию Красовскому восстановить пришедший в упадок Кирилловский монастырь.

В XVII—XVIII вв. монастырь приобретает огромные владения и, процветая экономически, ведет большие строительные работы.
В 1760 г. известный украинский архитектор И. Григорович-Барский строит надвратную церковь с колокольней.
В последующие годы эта территория оставалась малонаселенной пригородной местностью.

В 1786 г. древний Кирилловский монастырь был превращен в дом для военных инвалидов.

В 1803 г. построены новые одноэтажные корпуса, в которых разместилась больница для душевнобольных (до этого располагавшаяся в так называемом «доме Петра І» по ул. Константиновской, 6/8), в которой было 25 мест.
В 1804 г. возведены каменные постройки Кирилловских богаделен.
В Кирилловской больнице в 1808 г. закончил жизненный путь украинский композитор, певец и скрипач Артемий Ведель. Здесь же умер строитель некоторых корпусов больницы архитектор и инженер-изобретатель Федор Гешвед, предложивший еще в 1887 г. конструкцию реактивного самолета с паровым двигателем.

В советское время это лечебное учреждение было полностью перепрофилировано в психоневрологическую больницу. В 1920—30-х гг. она носила имя Т. Шевченко, а с 1936 г. — академика И. Павлова. Теперь здесь располагается первый лечебно-диагностический и научно-педагогический центр, часть помещений занимает кафедра психиатрии Киевского государственного института усовершенствования врачей.

Вдоль мыса между Бабьим и Репьяховым ярами в Кирилловской роще постепенно формировалось Кирилловское православное кладбище (перестало действовать в 1929 г.).
С южной стороны в 1892—1894 гг. началось обустройство Лукьяновского еврейского кладбища, в конце четной стороны ул. Большой Дорогожицкой, нынешней ул. Мельникова. Застраивалась территория кладбища по проекту известного киевского архитектора В. Николаева.

источник: Т. Евстафьева, В. Нахманович. Сырец, Лукьяновка и Бабий Яр в первой половине XX в. (до начала немецкой оккупации 1941–1943 гг.). История застройки и проблемы топографии.

*
Кирилловская церковь известна великолепными иконами работы душевнобольного художника Врубеля. По одной из легенд, его Богоматерь была списана с бедной девушки-еврейки и как бы молит о снисхождении для исстрадавшейся местности под именем Бабий Яр.
(из статьи)

* * *
После того как 19 сентября 1941 года Киев был оккупирован, немецкая фашистская администрация начала активно проводить политику тотального уничтожения по отношению к еврейскому населению. Такие же действия были предприняты и в психоневрологической больнице им. Павлова: невдалеке от больницы были расстреляны 311 душевно больных-еврев. Затем фашисты начали постепенное уничтожение всех больных. Их уже не расстреливали: они нашли смерть в так называемых «газ-вагенах», более известных как «душегубки», — эти машины и их устройство подробно описаны в книге Анатолия Кузнецова «Бабий Яр». Такова общая фабула трагедии, происшедшей в Павловской больнице во время Второй мировой войны.

Анатолий Кузнецов в своей книге выдвигает следующую, отличающуюся от полученной мной, версию происшедшего.

«На Куреневке, над самым Бабьим Яром, есть большая психиатрическая больница имени Павлова. Ее корпуса раскиданы в великолепной Кирилловской роще, и там еще стоит древняя церквушка двенадцатого века; забытая и запертая, она потихоньку разрушалась, а мы, пацаны, проникали в нее, облазили до самых куполов и видели позднейшие росписи Врубеля, о которых мало кто знает.

[Кирилловская церковь
В XII веке стены храма были покрыты фресками.
В 1860-х годах во время ремонтных работ под штукатуркой была обнаружена древняя фреска. Уже в 1880—1884 годах под руководством искусствоведа А. В. Прахова в храме начинались работы по расчистке старинных фресок, а утерянные фрагменты древней стенописи были обновлены в технике масляной живописи. К проведению реставрационных работ профессор Прахов привлёк около 30 учеников и преподавателей Киевской рисовальной школы Николая Мурашко, а также десять студентов Императорской Академии художеств, среди которых был и никому тогда неизвестный Михаил Врубель. Врубель работал в Киеве с мая по ноябрь 1884 года.]

14 октября 1941 года к этой церквушке прибыл немецкий отряд во главе с врачом, с невиданными дотоле машинами-душегубками.


Больных партиями по 60–70 человек загоняли в душегубки, затем минут пятнадцать работал мотор, выхлопные газы поступали внутрь фургона, люди задыхались — и их выгружали в яму. Эта работа шла несколько дней, спокойно и методично, без спешки, с обязательными часовыми перерывами на обед.

В больнице были не только сумасшедшие, но и множество людей, лечившихся от нервных расстройств, всех их зарыли в ямах Бабьего Яра. И вот что примечательно: после чудовищных первых дней Бабьего Яра уничтожение огромной больницы прошло малозаметно и даже как-то буднично… И правда, что на свете все относительно».
(Кузнецов А. Бабий Яр. Роман-документ. Киев: Радянський письменник, 1991. С. 113).

На начало Великой Отечественной войны на учете в психоневрологической больнице состояло 1300 пациентов. Больницу эвакуировать не успели или не захотели, но часть персонала уехала из Киева до оккупации. В частности, эвакуировался глав врач Закс, врачи Нодельман и Бендерский. Проще говоря, хотя политика немцев относительно еврейского населения и замалчивалась, но слухи про Холокост уже дошли до Киева и врачи с еврейской 5-й графой покинули город.
Расстрел пациентов Павловки произошел вскоре после трагедии 29 сентября в Бабьем Яру.
14 октября по приказу немецкой админи­страции были отобраны 311 больных-евреев. А затем их расстреляли в орешнике, расположенном за 8-м отделением. Расстрел происходил днем, могилу копали военнопленные.

Любовь Дворанинова-Панченко до войны и в 1941 году до высылки в Германию жила во дворе больницы. Мать работала в больнице санитаркой (фактически — буфетчицей), отец — рихтовщиком на заводе «Метиз». Из-за бедности им не удалось уехать из Киева, поэтому они остались в оккупации. Отец ушел на фронт и домой не вернулся. В 1941 году Любови Антоновне было 17 лет.

По ее рассказу, недели через две-три после трагедии 29 сентября больных-евреев свели к 8-му отделению, якобы для дальнейшей эвакуации. Сразу за отделением начиналась роща. Потом пациентов отвели на кладбище (где хоронили сотрудников больницы) и расстреляли. Во время расстрела она бегала во дворе с другими детьми и слышала выстрелы.
Затем были методично уничтожены все остальные пациенты. По словам Двораниновой-Панченко, это происходило так: машина подъезжала к отделению, больных небольшой партией сажали в газ-ваген. Затем машина ехала к клубу, расположенному на территории Павловки. Там до 1935 года была трапезная церквушка — одноэтажное здание желтого цвета. Сей час там опять церковь (Трапезна церква Кирилівського монастиря, київської митрополії). До клуба ни один из больных живым не доезжал. Их трупы складывали в здании клуба, а затем хоронили. Где — неизвестно, можно предположить, что там же, в Бабьем Яру. Место захоронения расстрелянных пациентов известно. Впрочем, на этом месте так и осталась роща.

Согласно архивным данным СБУ (Музей Історії КМКПЛ №1), таким образом было уничтожено 440 пациентов: 360 из них — в 1941 году, в марте 1942 года — еще 50, 17 октября 1942 года — еще 30. Всего, вместе с расстрелянными, был уничтожен 751 пациент.

В период оккупации главврачом вместо Закса стал Мусий Дорофеевич Танцюра. Вместе с фельдшером Ананием Захаровичем Мазуром, врачом Татьяной Кирилловной Капустянской и врачом Пенской он начал срочно выписывать пациентов. Надо сказать, что пациентами больницы были не только люди с тяжелыми душевными расстройствами, но и лечившиеся от алкогольного психического расстройства и т. п. Не удалось установить, кто были эти больные, какой национальности и сумели ли они спастись от расправы.

После освобождения Киева, 3–4 апреля 1944 года, в отношении главврача Мусия Танцюры и фельдшера Анания Мазура Военный трибунал войск НКВД возбудил дело. Оба оказались в следственном изоляторе на Лукьяновке. Их обвинили в том, что во время оккупации они помогали фашистам уничтожать пациентов больницы. Танцюра получил пять лет лишения свободы, Мазур — три года.
На суде, благодаря свидетельствам персонала больницы и родственников пациентов, вина Танцюры и Мазура не подтвердилась. Наоборот, оказалось, что после расстрела больных-евреев в октябре 1941 года, опасаясь дальнейших репрессий, медперсонал по инициативе главврача больницы начал массовый роспуск больных, и что до декабря 1941 года удалось выписать из больницы 500 человек.
Кроме того, выяснилось, что Танцюра и Мазур уговаривали людей, которые приводили новых больных, не устраивать их в больницу. Так им удалось значительно сократить приток новых пациентов.

22 февраля 1946 года Военная коллегия Верховного Суда СССР отменила приговор Военного трибунала войск НКВД Киев ской области от 3–4 апреля 1944 года на основании отсутствия в действиях Танцюры и Мазура состава преступления. Тем самым они были реабилитированы.

Следы врача Пенской потеряны. Татьяна Капустянская умерла в 1967 году. Николай Беспальчук, занимающийся созданием музея больницы, вспомнил, что лично работал с ней в 1961–1964 годах.

источник
История уничтожения пациентов киевской психоневрологической больницы им. Павлова во время немецко-фашистской оккупации 1941-1943 годов. Д. Гомон, Киев (2010)

см. также

* * *
О современности:

статья: Мольберт в палате (2004)

На территории Киевской психиатрической лечебницы (известной как Павловка) открылась галерея, представившая персональную выставку Антонины Чайковской «Пролетая над «Павловкой».

Антонина Чайковская почти половину свой жизни (ей сейчас 31 год) в силу ряда обстоятельств прожила в психиатрических лечебницах, порой и в палатах с тяжелобольными. Когда в киевской психоневрологической больнице №1 (Павловка) открылся реабилитационный центр, то Тоня стала «подсматривать» за тем, как люди работали на компьютере. А когда оставалась одна в кабинете информатики, то пыталась самостоятельно совладать со сложной техникой — создавала на экране монитора удивительные рисунки. Заметив неординарные способности Антонины, сотрудники Центра начали обеспечивать художницу красками и бумагой. Произошло настоящее чудо — доселе «строптивая» пациентка Тоня стала покорять своим талантом всех окружающих.
Главный врач больницы Роман Иванович Никифорук, отвечая на вопрос журналистов, как изменилась его пациентка после таких вот сеансов арттерапии, сказал: «Изменилась вовсе не Тоня, а изменились все мы, так как через ее рисунки увидели богатый поэтичный внутренний мир неординарного человека. Обычные люди, как правило, боятся людей с психическими отклонениями из-за их неадекватного поведения. Их агрессивность отличается от мотивируемых преступлений «здоровых» полным отсутствием каких-либо мотиваций. Как ни парадоксально, но обществом мотивируемые преступления воспринимаются легче. Неадекватное же поведение психически проблемных людей далеко не всегда связано с агрессией и не всегда представляет опасность как для самого пациента, так и для окружающих».

Впечатлениями от выставки поделился Семен Глузман, исполнительный секретарь Ассоциации психиатров Украины:

— Мне очень жаль, что на открытие выставки не пришли ни министры, ни депутаты, ни представители администрации. Ведь оказалось, что молодая женщина, которая была лишена всего в своей жизни, в том числе и специального образования, и есть наша элита, так как умеет создавать, по моему мнению, совершенно профессиональные вещи. Откуда это взялось, я не понимаю. Ясно одно — это феномен, когда не вполне здоровые психически люди могут состояться и в живописи, и в поэзии. А вот то, что Тоня живет в больнице — это проявление феномена советской психиатрии. Разве нельзя найти другое место для относительно здорового человека? У нее нет никакого процессуального заболевания (ни шизофрении, ни маниакально-депрессивного психоза, ни слабоумия...), она не нападает на людей, не пытается покончить с собой — нет ничего такого, что могло бы препятствовать ее жизни среди обычных людей. Тонино положение — продукт нашей системы, когда вовремя для нее не нашлось другого места для жительства и ей пришлось стать приживалкой в психической больнице.
Несколько лет назад мы проводили закрытое социологическое исследование — анкетировали главных врачей психиатрических больниц. Задавали всего один вопрос: «Какое приблизительно количество, на ваш взгляд, людей живет одномоментно в вашей больнице, которым в вашем заведении просто нечего делать?» Ответ был — от 30 до 40%. И для содержания этих людей используются средства от наших налогов. Может, разумнее создать для таких людей специальные общежития? Их содержание обойдется дешевле государству, а эти люди смогут и зарабатывать себе на жизнь, избегая полной изоляции от общества, находясь хотя бы в маргинальных условиях.
Пока надежды на улучшение сложившейся ситуации я не вижу. Я уже около 15 лет пытаюсь что-то изменить и как-то повлиять на ситуацию, но сейчас вынужден признать: живу в мире слепоглухонемых людей.

* * *
из статьи: Пролетая над «Павловкой»(2005):

О нетрадиционных методах исцеления в Павловке: живопись, общение с животными, столярничество.

Зоотерапия:
«Все началось с банальной истории, — рассказывает заместитель начальника по медицинской части, заведующий отделом реабилитации Игорь Дубинин. — К нам в отделение поступил очень замкнутый больной, с глубокой депрессией, он плохо реагировал на окружающую среду. Ни с кем не общался, пока в отделении не появился простой уличный кот, которого подкармливал медицинский персонал. Этот кот стал настоящим другом для пациента. Больной ухаживал за зверюшкой, кормил, мыл и причесывал его, убирал за ним. В конце концов кот поселился в палате с больным. Через две недели пациента можно было выписывать — от депрессии и уныния не осталось и следа».

Еще один метод реабилитации — трудотерапия. В отличие от зоотерапии, эта методика довольно распространена. Но в Киевской психиатрической больнице и к этому методу не совсем традиционный подход. Некоторые больные, которые лечатся стационарно, при хорошем самочувствии могут получить необходимые на день медикаменты и отправиться на работу. Тут существует столярная мастерская, где из старых шкафов, кроватей и простой фанеры делают настоящие произведения искусства: резбленные тумбочки с подсветкой, светящиеся арки, подвесные потолки с люминесцентными лампочками.

Арт-терапия — лечение искусством.
«Помню первую выставку работ психбольных, которую собрала «Касталия» в стенах Киево-Могилянской Академии, — рассказывает Семен Глузман, исполнительный секретарь Ассоциации психиатров Украины.— Собрались аккредитованные в Украине иностранные дипломаты, многочисленные журналисты, известные политики, искусствоведы…, а рядом, у своих картин, бедно одетые, худые «странные» люди, гордо дающие свои первые интервью перед телевизионными камерами. Это был прорыв. Прорыв в нормальное общество, в нормальные человеческие отношения, в нормальную, не советскую психиатрию».

* * *
Из статьи (2008):

Автору романа «Пролетая над гнездом кукушки» и не снилось, что приходится терпеть пациентам украинских психоневрологических диспансеров: для них полное бесправие и жестокое обращение медперсонала — норма. А в последнее время больным и вовсе перестали выдавать положенные по закону бесплатные лекарства. О том, какими могут быть последствия, власти предпочитают не задумываться.

Игорь Дубин, зав. отделением реабилитации Киевской городской клинической психиатрической больницы №1:
— Ни разу не слышал, чтобы пациенты «Павловки» страдали от насилия со стороны персонала. Если бы что-то где-то и было, то общественные организации и СМИ уже такой бы шум подняли! Все, что здесь происходит, рассматривается, как под микроскопом. Но с уверенностью могу говорить только в отношении своей больницы. Что же касается периферии… В Украине всё возможно.

Thursday, June 09, 2011

Бабий Яр в Киеве/ Kiev, Babiy Yar

В продолжение темы;

источники: 1, 2
а также
Т. Евстафьева, В. Нахманович. Сырец, Лукьяновка и Бабий Яр в первой половине XX в. (до начала немецкой оккупации 1941–1943 гг.). История застройки и проблемы топографии.

Бабий Яр в Киеве – историческое место, известное далеко за переделами Украины.
Бабий Яр расположен в северо-западной части Киева, между районами Лукьяновка и Сырец, недалеко от станции метро Дорогожичи.
В период Киевской Руси Бабий и находящийся в 1 км от него Репьяхов яры (верховье близ ул. Мельникова, устьевая часть выходит в правобережную пойму Днепра параллельно оврагу Бабий Яр, по дну протекает ручей Репьяхов Яр, являющийся притоком ручья Бабий Яр) были природной защитной границей древнего Киева. Здесь неоднократно происходили вооруженные столкновения между защитниками города и теми, кто пытался овладеть им с северо-запада. О таких столкновениях упоминают летописи под 1146, 1150, 1169–1171 гг.
Впервые упоминается под нынешним названием в 1401 году, когда владелица этой земли баба-шинкарка продала ее Доминиканскому монастырю.
В XV-XVIII веках также попадались названия «Шалена Баба» и «Бісова Баба».

Огромная территория севернее Старожитомирской дороги (нынешней ул. Дегтяревской) между Лукьяновским кладбищем и верховьями Бабьего Яра, с одной стороны, и рекой Сырец, с другой стороны, в 1869 г. была отведена под летние военные лагеря. Здесь были сооружены легкие жилые здания, деревянная церковь, оборудованы плацы, стрельбища, учебное поле.
В 1895 г. к лагерям была проложена трамвайная линия, так называемая Лагерная линия.
После революции и до начала войны 1941–1945 гг. Сырецкие лагеря оставались в ведении военных, здесь были размещены бронетанковые части.
В 1895 году на территории лагеря была заложена Дивизионная церковь, разрушенная после революции. На месте этой церкви в годы оккупации Киева фашистами находился вход в Сырецкий концентрационный лагерь.
В 1870 году южная частьБабьего Яра была использована под строительство Лукьяновского кладбища. Его закрыли в 1962 году. В настоящее время территория кладбища является заповедной зоной.
В 1891—1894 годах рядом с Бабьим Яром было основано Новое еврейское кладбище.
На территории еврейского кладбища находился конторский домик, сохранившийся до настоящего времени (ныне — Мельникова, 44).
За западной границей еврейского кладбища небольшие участки были отведены для караимского, а за ним — для мусульманского кладбищ. Последнее непосредственно прилегало к основному руслу Бабьего Яра.
Еврейское кладбище закрыто в 1937 году и окончательно разрушено во время Второй мировой войны. Сохранился лишь маленький фрагмент кладбища. Уцелевшие захоронения были позже перенесены на Берковецкое кладбище.

В основном в этом районе преобладала усадебная застройка и дома барачного типа, граница застройки доходила почти до Лукьяновского кладбища. Здесь же рядом, в Бабьем Яру, была одна из городских свалок. «Сухой мусор вывозится на свалки, рациональное обезвреживание которых не организовано, всех свалок имеется четыре: 1. Бабий Яр (урочище между Лукьяновкой и Куреневкой)». По мнению специалистов «Лукьяновка имеет высокий и исключительно неспокойный рельеф. Лишь в отдельных местах в глубине оврагов отмечается заболоченность. Местность богата растительностью; здесь имеется ряд кладбищ, которые могли бы быть превращены в районные парки».

Во время Великой Отечественной войны оккупанты, захватившие Киев 19 сентября 1941, использовали Бабий Яр для проведения массовых расстрелов. Первый расстрел состоялся 27 сентября 1941 года — были казнены 752 пациента психиатрической больницы им. Ивана Павлова, расположенной рядом с оврагом. Овраг, куда сбрасывали тела, был одним из самых глубоких в городе: длина его составляла два с половиной км, а глубина – более 50 метров. На дне протекал ручей, который на сегодняшний день взят в коллектор.

24 сентября 1941 года на Крещатике НКВД подорвало два дома, где устроились представители оккупационной администрации. Взрывы и пожары устраивались и в следующие дни, было разрушено около 940 крупных зданий. Нацисты расценили это как повод для ликвидации еврейского населения. В конце сентября 1941 года зондеркоманда захватила девять ведущих раввинов Киева и приказала им обратиться к населению: «После санобработки все евреи и их дети, как элитная нация, будут переправлены в безопасные места…»

27-28 сентября нацистские власти отдали приказ о том, чтобы 29 сентября еврейское население города к 8 часам утра прибыло в назначенную точку сбора с документами и ценными вещами. За неподчинение приказу — расстрел. По городу было расклеено более 2 тысяч объявлений. Параллельно через дворников и управдомов распространялась дезинформация о переписи и переселении евреев.
Большинство из оставшихся в городе евреев — женщины, дети и старики (взрослое мужское население было призвано в армию) — прибыли в назначенное время. Были собраны также и представители некоторых других нацменьшинств.
Был организован пропускной пункт, куда поочередно отводили по 30-40 человек. У них отбирали вещи и заставляли раздеваться.


После этого полицаи загоняли людей к краю оврага. На противоположной стороне находился пулемётчик. Выстрелы заглушались музыкой и шумом самолёта, кружившего над оврагом. После того, как ров заполнялся двумя-тремя слоями трупов, сверху их засыпали землёй, и всё повторялось.

Расстрелять всех прибывших за одни сутки не успели. В качестве пункта временного содержания использовались помещения военных гаражей. За два дня 29-30 сентября 1941 года расстреляли в этом овраге 33 771 человек — практически всё еврейское население Киева.
Дальнейшие расстрелы евреев проводились 1, 2, 8 и 11 октября 1941 года. За это время было казнено около 17 000 человек.
Массовые казни продолжались вплоть до самого ухода немцев из Киева.
10 января 1942 года были расстреляны 100 матросов Днепровского отряда Пинской военной флотилии.

В 1941—1943 годах в Бабьем Яру был расстрелян 621 член ОУН (Организация украинских националистов, фракция С. Бандеры), среди них украинская поэтесса Елена Телига (1906-1942) и её муж Михаил (у него была возможность спастись, но он предпочел остаться с женой и друзьями по редакции «Украинского слова»).


Кроме того, Бабий Яр послужил местом расстрела пяти цыганских таборов.
Всего в Бабьем Яру в 1941-1943 годах было расстреляно от 70 000 до 200 000 человек.

На месте военного лагеря частей РККА фашисты организовали Сырецкий концлагерь, в котором содержались коммунисты, комсомольцы, подпольщики, военнопленные и другие.
18 февраля 1943 года в нём были расстреляны трое игроков футбольной команды «Динамо» — участники «Матча смерти»: Трусевич, Кузьменко и Клименко.

(из статьи: Памятник футболистам киевского Динамо установлен недалеко от места, где при строительстве жилого квартала на месте Сырецкого концлагеря среди захороненных останков узников были найдены футбольные бутсы.
Надпись на памятнике (открыт в 1999 году): «На этом месте во время немецко-фашистской оккупации города Киева в 1941-1943 годах были расстреляны военнопленные, футболисты киевского "Динамо" и мирные жители Украины. Вечная им память и слава».)

Всего в Сырецком концлагере погибло не менее 25 000 человек.
Отступая из Киева и стараясь скрыть следы своих злодеяний, нацисты в августе — сентябре 1943 года успели частично уничтожить лагерь, вырыли и сожгли на открытых «печах» множество трупов, кости перемалывались на специально привезённых из Германии машинах, пепел был рассыпан по всему Бабьему Яру.
В ночь на 29 сентября 1943 года в Бабьем Яре произошло восстание  329 заключённых-смертников, из которых уцелели лишь 18 человек, остальные 311 погибли.

После освобождения Киева советскими войсками 6 ноября 1943 года Сырецкий концлагерь до 1946 года был местом заключения для немецких пленных.
После этого лагерь уничтожили, а на его месте в конце 1950-х основали жилой массив Сырец и обустроили парк им. 40-летия Октября (нынешний Сырецкий парк).

*
С начала войны в Киеве широко велись работы по созданию оборонительных сооружений. В ходе этих работ противотанковыми рвами были перекрыты основные магистрали города. При этом, чтобы не парализовать движение, рвы отрывались по обеим сторонам улиц, а проезжая часть оставалась нетронутой. Один из таких рвов был прорыт перпендикулярно ул. Мельникова немного дальше ее пересечения с ул. Пугачева.
Еще один ров был прорыт в районе Бабьего Яра. Он постоянно встречается в источниках как место массовых расстрелов и захоронений.
Первая попытка уточнить его расположение была предпринята М. Кальницким в 1999 г. при составлении исторической справки к Историко-градостроительному опорному плану территории Бабьего Яра. На основании видеосвидетельств Л. Заворотной и З. Трубакова он локализовал местонахождение противотанкового рва «приблизительно возле монумента, установленного в 1976 г.».

Сегодня мы располагаем архивными данными, которые, в сочетании с имеющимся материалом, позволяют гораздо точнее определить местонахождение этого рва.
После появления сообщения Чрезвычайной Государственной комиссии противотанковый ров неоднократно упоминался в опубликованных документах. Так, в 1954 г. в материалах Нюрнбергского процесса были напечатаны выдержки из показаний, данных в 1945 г. обервахмистром Г. Адамцем, охранявшим заключенных, сжигавших трупы в Бабьем Яру. Он, в частности, показал:
«В одном противотанковом рву была устроена могила, которая частично была заполнена трупами. Этот ров был длиной в 100 метров, 10 метров шириной и глубиной 4–5 метров...».
В 1966 г. А. Кузнецов в романе-документе «Бабий Яр», рассказывая о сжигании трупов в 1943 году, писал:
«Стали водить за пределы оврага: в соседний противотанковый ров метров двести длиной».
В 1990-е гг. начинают публиковаться показания и воспоминания бывших заключенных Сырецкого концлагеря, участвовавших в сожжении трупов. В 1991 г. были опубликованы показания В. Давыдова и Я. Стеюка, которые они дали НКГБ уже в ноябре 1943 г., сразу после освобождения Киева. В. Давыдов рассказал, что «на «Бабьем Яру» на протяжении полукилометра, была яма расстрелянных, вернее, противотанковый ров...». А Я. Стеюк показал, что «раскопки и извлечение трупов немцами велись и в так называемом противотанковом яру, там же на Сырце, но в другом месте, куда для работы ежедневно, в течение 20 дней, возили от 50 до 85 человек».
(из статьи)

*
В 1950 году на территорию Бабьего Яра начали сбрасывать жидкие отходы кирпичных заводов. Спустя 10 лет, 13 марта 1961 года, здесь образовался селевой поток высотой до 14 метров, хлынувший в сторону Куреневки... (см. о Куренёвской трагедии)

В 1965 году был объявлен закрытый конкурс на лучший памятник жертвам Бабьего Яра. Представленные проекты не понравились властям. В октябре 1966 года в сквере южной части оврага был установлен гранитный обелиск, где только 10 лет спустя все-таки поставили памятник. Открытие памятника встретили жесткой критикой за пределами СССР, поскольку о евреях не было сказано ни слова.

В начале 1970-х годов на месте Нового еврейского кладбища были построены корпуса телецентра.
из статьи: "Телецентр, известный в народе, как «карандаш», построенный прямо на могилах старого еврейского кладбища".

30 марта 2000 года в северной части Бабьего Яра была открыта станция метро «Дорогожичи».

Об истории памятников Бабьего Яра (источник):

Место было выбрано опять не там, где произошла трагедия. И памятник был опять не тем погибшим, о чем свидетельствует его описание в «Правде Украины»:
«Над яром застыли 11 фигур. Впереди коммунист-подпольщик. Он смело смотрит в лицо смерти, в глазах твердость и уверенность в торжестве правого дела. Сильно стиснуты кулаки солдат. Рядом моряк закрывает собой старую женщину. Падает в смертную яму юноша, который не склонил голову перед фашистами. Композицию венчает скульптура молодой матери - символ торжества жизни над смертью». (Текст приведен в журнале «Архитектура Украины», № 1, 1992.)
И все же, несмотря на идейную целеустремленность авторов к героической тематике, и у них не обошлось без неприятностей. Кто-то из руководства обнаружил, что овраг, декоративно оформленный на площадке, имеет 6 ответвлений. Этим он ассоциировался со звездой Давида. Автора - архитектора А. Игнащенко срочно отозвали из отпуска, пригнали строителей и засыпали одно из ответвлений.
(В это время я уже жила в 3-х минутах ходьбы от места событий, хорошо помню шквал шушуканий «эти жиды и здесь ухитрились протащить свою звезду! Будто только их убивали... Других тоже убивали»; сама ходила смотреть, как засыпáли часть углубленной площадки – в основном, вечером, ночью при подсветке).

И опять часы истории отмерили очередные 25 лет. К скорбной дате — 50-летию Бабьего Яра (т.е. уже в 1991 году) возник все тот же наболевший вопрос - где мемориал на месте трагедии?
[Памятник погибшим евреям на территории Бабьего Яра установлен 29 сентября 1991 года, в 50-летнюю годовщину первого массового расстрела евреев. От бывшей конторы еврейского кладбища к памятнику проложена Дорога скорби.]
Срочно благоустроили подходы к Бабьему Яру, установили бронзовую «Менору» (авторы К.Левич и Ю.Паскевич) и открытый амфитеатр для проведения митингов горисполкомом и т.д.: «Именно отсюда, с Бабьего Яра началось массовое уничтожение евреев в Европе... За два года здесь, в Бабьем Яру, было уничтожено 200 тысяч человек». (конец цитаты; полный текст)

И еще ряд памятников на территории Бабьего Яра:
Крест в память расстрелянных православных священников. Установлен в 2000 году на месте, где 6 ноября 1941 года были расстреляны архимандрит Александр и протоиерей Павел, призывавшие население к борьбе с фашистами.


Памятник расстрелянным 27 сентября 1941 года душевнобольным (фото отсюда).

Крест в память о немецких военнопленных.

Памятник работы неизвестного автора, представляющий собой три креста, сваренных из железных труб, с надписью на одном из них «И на этом месте убивали людей в 1941. Господи упокой их души».

Памятник жертвам Куренёвской трагедии, открытый в марте 2006 года:

см. также:

Комитет «Бабий Яр».

Фотографии, сделанные во время массовых расстрелов в киевском овраге Бабий Яр. Автор – Иоганн Хэле (Johannes Hahle).

Куренёвская трагедия.

История уничтожения пациентов киевской психоневрологической больницы им. Павлова во время немецко-фашистской оккупации 1941-1943 годов.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...