Friday, December 28, 2007

невысокое мнение о себе

Обрывок диалога на улице:
- ...а я ему тупо говорю...

Thursday, December 27, 2007

Кундера, "Жизнь не здесь"

"Lyric poets generally come from homes run by women,"
Kundera says.


Прочла «Жизнь не здесь» Кундеры. Не отрекаясь восторженного придыхания, с которым всегда произношу имя этого писателя, признáюсь: не то. Разочарование (вполне возможно, что - вследствие непомерных ожиданий).

Возможно, мне стоило бы начать чтение с конца, с «Послесловия». В нем Кундера объясняет идею книги. Что такое лирический возраст, лирическое сознание; кто такой поэт (глашатай революции, рупор Истории, миф... «...все эти странные революции, импортированные из России и осуществленные под присмотром чужой армии и полиции... В эти годы поэты в последний раз оказались на большой сцене. ...они стали фигурами чудовищного фарса».
«Этот эпизод [когда Поль Элюар отрекся от своего пражского друга, отправленного сталинской властью на виселицу] (я говорю о нем в «Книге смеха и забвения») стал моей душевной травмой: когда убивает палач, в конце концов, это в порядке вещей. Но когда поэт (тем более – великий поэт) становится певцом такого убийства, вся система ценностей, считавшихся неприкосновенными, в одночасье рушится. Уже ни в чем нет уверенности, всё становится проблемой, предметом сомнений: Прогресс и Революция. Молодость. Материнство. Поэзия. Я видел перед собою мир пошатнувшихся ценностей, и постепенно, в течение нескольких лет, во мне рождался образ Яромила, а вместе с ним – его матери и девушки, которую он любил. ...Яромил не только продукт коммунизма. Коммунизм лишь высветил скрытые его черты, разбудил то, что в иных условиях в нем дремало бы». Милан Кундера, 1986

Роман написан почти одновременно с любимыми мною «Смешными любовями» (1969) и «Вальсом на прощание» (1970-71). И что же? И ничего. Возможно, когда – какое-то время спустя – я перечитаю книгу с красивым названием «Жизнь не здесь» ("Истинная жизнь - не здесь" - Рембо) , я открою в ней больше, может, даже полюблю ее.
Но пока этого не произошло.
Начало мне понравилось – это Кундера. Но чем дальше читала, – тем больше недоумевала. Затянутая, темно-запутанная (главки про Ксавера я, откровенно говоря, читала «по диагонали»), местами уродливо-злобная - с любовно выписанной пакостной возней пубертатного (лирического?!) периода, этими «поэтическими» мастурбациями – история жизни убогонького поэтика, с рождения (или еще до?) изуродованного своей «мамочкой», от первого до последнего дня – повелительницей его тела и души, державшей его на поводке, постоянно впивающемся в загривок. Поэтик думал, что сумел реализоваться в яростной борьбе рабочего класса...

Есть в романе присущий Кундере психологизм, которым я восхищаюсь; фирменное его душеведчество, едкие насмешки. Может, просто всего этого – слишком много? И предмет, на который всё это направлено – слишком омерзителен автору?
Общеизвестна ненависть Кундеры к коммунистическому строю. Здесь она сосредоточена на безымянном сыне школьного привратника - уродливом, тупом и жестоком приятеле Яромила.

И всё же как-то сложно поверить, что одновременно с этим Кундера писал и «Вальс», и «Любови» (хотя лучше, по-моему, о поэтах написано в "Книге смеха и забвения")...

Угадываются мотивы, возникающие потом почти во всех книгах: одиночество; собаки как воплощенное добро; тело и душа (мамочкина брезгливость, все эти соки и секреты, вся грузная телесность); нежелание отца поэта размножаться («свои черты... самыми неискаженными он увидит в том ребенке, который никогда не родится»); «любые мысли существуют на свете с давних пор уже готовыми, и люди берут их взаймы как из публичной библиотеки» (то же – позже о жестах)... Но нет легкости, мудрости, философичности...

Еще мне не очень понравился перевод: намеренно или нет приближенный к просторечью? Несколько раз споткнулась на шероховатостях вроде «быстро ретировалась»... Подобная темноватая «просторечность» и в «Смешных любовях» - тоже перевод Шульгиной. То ли Кундера по-чешски писал тяжеловесно; то ли переводам его французских книг повезло больше...

P.S. На обложке книги – аннотация. В ней проставлены ударения в имени Рембó, на последний слог (внутри книги этого, слава Богу, нет). Меня это огорчило: неужели иначе кто-то перепутает поэта и дебильного голливудского боксера?
Но потом я решила, что если меня способна огорчить подобная мелочь – всё не так плохо.

Tuesday, December 25, 2007

Максим Кронгауз "Заметки рассерженного обывателя" - отрывки

…вот как человек я почему-то очень не люблю, когда рядом ругаются матом. ...как просвещенный лингвист я мат не то чтобы поддерживаю, но отношусь к нему с интересом, пусть исследовательским, и с определенным почтением как к яркому языковому и культурному явлению, ну а как — да чего уж там — обыватель, мат не люблю и, грубо говоря, не уважаю. Вот такая получается диалектика.
Следует сразу сказать, что, называя себя обывателем, я не имею в виду ничего дурного. Я называю себя так просто потому, что защищаю свои личные взгляды, вкусы, привычки и интересы. При этом у меня, безусловно, есть два положительных свойства, которыми, к сожалению, не всякий обыватель обладает. Во-первых, я не агрессивен (я — не воинствующий обыватель), что в данном конкретном случае означает следующее: я не стремлюсь запретить все, что мне не нравится, я просто хочу иметь возможность выражать свое отношение, в том числе и отрицательное, не предполагая никаких дальнейших репрессий или даже просто введения новых законов. Во-вторых, я — образованный обыватель, или, если снизить пафос, грамотный, т. е. владею литературным языком и уважаю его нормы.

Я не люблю слово блин. Естественно, только в его новом значении, как своего рода междометие, когда оно используется в качестве замены сходного по звучанию матерного слова. Когда на моем семинаре один вполне воспитанный юноша произнес его, не желая при этом обидеть окружающих и вообще не имея в виду ничего дурного, я вздрогнул. Точно так же я вздрогнул, когда его произнес артист Евгений Миронов при вручении какой-то премии (кажется, за роль князя Мышкина). Объяснить свою неприязненную реакцию я, вообще говоря, не могу. Точнее, могу только сказать, что считаю это слово вульгарным (замечу, более вульгарным, чем соответствующее матерное слово), однако подтвердить свое мнение мне нечем, в словарях этого значения нет, грамматики его никак не комментируют. Но когда это слово публично произносят воспитанные и интеллигентные люди, я от неожиданности вздрагиваю.

Похожую эволюцию прошло и слово элитный. От элитных сортов пшеницы и элитных щенков мы пришли к такому словоупотреблению: «Элитные семинары по умеренным ценам» (объявление из электронной рассылки).
Скажу просто: мне не нравится, что некоторые вполне известные слова так быстро меняют значения.

Я понимаю, что без «специалиста по недвижимости» или «специалиста по порождению идей» не обойтись, но ужасно раздражает, что одновременно существуют риэлтор, риелтор, риэлтер и риелтер, а также криэйтор, криейтор и креатор. А лингвисты при этом либо не успевают советовать, либо дают взаимоисключающие рекомендации.

…спортивные журналисты особенно не любят переводить с английского на русский, предпочитая сразу заимствовать). В репортажах о боксе появились загадочные панчеры и круизеры, в футбольных репортажах — дерби, легионеры, монегаски и манкунианцы (последние столь загадочны, что придется пояснить: имеются в виду, соответственно, жители Монако и Манчестера). Да что говорить, я перестал понимать, о каких видах спорта идет речь. Я не знал, что такое кёрлинг или шейпинг (теперь знаю). Окончательно добил меня хоккейный репортаж, в котором о канадском хоккеисте было сказано, что он забил гол и сделал две ассистенции. Когда я понял, что речь идет о голевых пасах (или передачах), я, во-первых, поразился возможностям языка, а во-вторых, разозлился на журналиста, которому то ли лень было перевести слово, то ли, как говорится, западло.

К сленгу и всяким жаргонам я отношусь в целом неплохо. В них происходит активное словотворчество, которое литературный язык не всегда может себе позволить. По существу, они являются полигонами для всевозможных языковых экспериментов. Использование сленга в обычном разговоре создает особый эффект и делает речь довольно выразительной.

В публичной дискуссии о реформе правописания обсуждалась прежде всего замена буквы «ю» на «у» в словах брошюра и парашют. Образованный носитель языка сопротивляется любым изменениям орфографии и имеет на это полное право. У меня, например, нет желания переходить на новые написания, потому что я когда-то выучил старые и привык к ним.

Я в принципе не против сленга (и других жаргонов). Я просто хочу понимать, где граница между ним и литературным языком.

…чем грубее и оскорбительнее брань, тем жестче ограничения на ее употребление. То, что можно (скорее, нужно) в армии, недопустимо при детях, что можно в мужской компании, недопустимо при дамах, ну и так далее. Поэтому, например, мат, несущийся с экрана телевизора, свидетельствует не о свободе, а о недостатке культуры или просто о невоспитанности.

Мне не нравится языковой хаос (вообще-то обратная сторона свободы), когда уже не понимаешь, игра это или безграмотность, выразительность или грубость.

…произошла гигантская перестройка (слово горбачевской эпохи сюда, безусловно, подходит) языка — под влиянием сложнейших социальных, технологических и даже природных изменений. А значит, выживает тот, кто успевает приспособиться. Русский язык успел, хотя для этого ему пришлось сильно измениться. Как и всем нам. К сожалению, он уже никогда не будет таким, как прежде. Но, как сказал И. Б. Зингер, «ошибки одного поколения становятся признанным стилем и грамматикой для следующих».

Точнее всего об этом сказал Николай Глазков, которого я когда-то уже цитировал, но избежать цитаты и в этот раз не получится:
Я на мир взираю из-под столика:
Век двадцатый, век необычайный.
Чем он интересней для историка,
Тем для современника печальней.
Если воспользоваться его словами, то хватит уже быть историком, пора залезать под стол.

Одним из самых раздражающих слов для старшего поколения является любимое молодежное междометие «вау», выражающее удивление. Оно кажется неестественным и неискренним. Междометие должно быть естественным, вот вас укололи, вы сказали «ой», а тут вы реагируете заимствованным из английского языка междометием. Кажется неестественным.

Сегодня совершенно нормально представиться: Екатерина, Ольга, Александр, Константин. Можно интерпретировать это как больший демократизм, но не стоит. Просто западное влияние заставляет русскую систему перестраиваться.
...в японской культуре люди вообще избегают называть имена, потому что это слишком сильно воздействует на собеседника.

Можно говорить о некой лингвистической глобализации. Есть некоторые общеевропейские и общемировые способы взаимодействия, и отчасти русский речевой этикет под них подстраивается. Под влиянием английского появилось «пока-пока». Или «берегите себя». Для нас звучит чудовищно. Беречь себя надо в случае опасности. А в английском это — нейтральный способ попрощаться.

Максим Кронгауз "Заметки рассерженного обывателя"

Saturday, December 22, 2007

Максим Кронгауз "Слово под лупой" - отрывки

…у нас действительно есть любимые и нелюбимые слова. Особенно когда мы об этом не задумываемся.
Я, например, ненавижу глагол оклематься, хотя в целом отношусь к просторечию достаточно лояльно. Не люблю блин в роли эвфемизма, предпочитаю ему само матерное слово. Всегда с раздражением реагирую на слово совок как обозначение советского человека. Нервно хмыкаю, когда слышу вполне интеллигентное слово амбивалентно. Ну и так далее.
Я прекрасно понимаю, что это мои личные отношения со словами, и не пытаюсь объяснить другим людям, что не надо употреблять слова оклематься и амбивалентно. Пусть себе употребляют, если у них нет подобных проблем (желательно, правда, не при мне).

СМИ как раз из тех слов, которые самими СМИ нам и навязаны. ...Вообще роль СМИ в развитии языка изучена довольно плохо, часто она преуменьшается, а иногда, наоборот, прямо-таки демонизируется (еще одно популярное в последнее время словечко).

…чтобы сразу не показаться брюзгой, этаким пуристом, защищающим язык от нехороших девочек и мальчиков, я скажу чрезвычайно банальную и чрезвычайно важную вещь: СМИ как некая единая сила — неважно, отрицательная ли, положительная ли, — в смысле воздействия на язык — не существует.

…начало восьмидесятых, а взамен оттуда в наш 2003 год привезти какого-нибудь «семидесятника». Можно гарантировать, что у них обоих возникли бы в чужом времени языковые и коммуникативные проблемы. Они бы отличались от среды своим речевым поведением, речевым этикетом, обращениями и тому подобными вещами, наконец, просто лексикой. Многие слова или значения слов были бы им неизвестны, и наоборот, их собеседники не понимали бы слова, которые они говорят. Этот эксперимент иногда осуществляется на практике, например, когда эмигранты («реальные семидесятники») после долгого перерыва возвращаются в Россию и застывают в недоумении от слов типа пиар и киллер или крыша и рассекать в их новых значениях.

...самый знаменитый «Словарь ударений для работников радио и телевидения» (авторы — Ф. Л. Агеенко и М. В. Зарва) включал в поздних изданиях уже около 75 тысяч словарных единиц и задавал рекомендации даже более строгие, чем литературная норма. Возможные варианты произношения в него, как правило, не включались. Так, скажем, если в литературном языке допускалось колебание ударения в слове творог, то словарь рекомендовал ударение исключительно на втором слоге. Это означает, что образованный человек мог позволить себе произносить слово и так, и эдак, а диктор телевидения обязан был говорить только так. Кроме того, словарь содержал специальный раздел, посвященный именам собственным, откуда, например, можно было узнать, что слово Флорида надо по-русски произносить с ударением на втором слоге.

Еще значительнее повлияло на язык распространение Интернета и возникновение в Интернете своих СМИ. Как ни странно, в общем ухудшении грамотности сыграли роль и программы, ищущие и исправляющие ошибки («спелл-чекеры»). Переложение еще одной традиционной функции человеческого разума на интеллектуальное устройство оказалось ошибкой, поскольку в отличие от калькуляторов эти программы весьма несовершенны.

В журналистике появилось громадное количество дилетантов, людей не просто неграмотных, не умеющих писать и правильно говорить, но и принципиально не желающих этому учиться. Я помню передачу, не имеющую никакого отношения к русскому языку, где журналист вдруг заявил, что не согласен с тем, что в слове звонит ударение падает на второй слог, и немедленно в прямом эфире организует кампанию за ударение на первом слоге и ждет звонков в поддержку такого решения. В этом было что-то забавное — такая безоглядная и всепобеждающая вера в себя, в собственную профессию, наконец, в демократию, которые, объединившись, побеждают косные и консервативные законы языка, ту самую литературную норму.

СМИ из охранителей литературной нормы превратились в ее разрушителей (можно сказать мягче: расшатывателей), оставаясь при этом распространителями или, точнее говоря, образцами этих самых тенденций: в первом значительно измениться, разве что с орфографией и пунктуацией у молодого поколения, действительно, дело обстоит не очень хорошо. В остальном же
неграмотность просто ощущается сильнее, потому что она стала публичной, потому что она оказалась допущена на страницы газет и журналов, в эфир радио и телевидения.

...Вот что говорит в интервью вирусолог Алексей Аграновский по поводу словосочетания «атипичная пневмония», внезапно ставшего всем известным:
— Атипичная пневмония — это действительно так страшно? Страшнее, чем, к примеру, грипп?
— Все это раздуто прессой — специально создается информационный повод. Вот, скажем, моя теща очень озабочена атипичной пневмонией. Значит, задача достигнута.
— Умирают же и от гриппа, и от гепатита?
— Гепатиты в сто раз хуже. Их много, и они страшные.
— А почему об этом не говорят?
— Массовая накачка начинается порой от случайных причин. Даже удачное сочетание слов — «атипичная пневмония». Это бренд. А гепатит — совсем незвучно.

Фактически слово пиар может относиться к любому факту навязывания своего мнения, к любой манипуляции чьим-то сознанием с целью создания мнения, более того, к любому факту просто распространения мнения о чем-либо или о ком-либо. Популярность данного слова, по-видимому, означает осознание всеобщности манипулирования всех всеми, что, впрочем, было характерно для нашего общества и в далекие «допиаровские» (т. е. советские) времена.

...в интервью журналу «Афиша» Леонид Парфенов говорит:
— Для меня главное из развлечений — правильная жратва в правильном месте. Сейчас время ланча, тепло. Я бы на какой-нибудь террасе посидел. Съел бы салат «Рома», в смысле с зелеными листьями, и заказал Pinot Grigio под рыбку. Только вот не знаю, где сейчас можно найти террасу, наверное, в «Боско».
Объяснение словосочетаний правильная жратва и правильное место в дальнейшем тексте очень характерно: салат «Рома», в смысле с зелеными листьями, Pinot Grigio под рыбку, терраса в «Боско». Все это весьма изысканно и едва ли известно непосвященному читателю. Зато читатель может попытаться стать посвященным. Такое употребление слова правильный близко по значению французскому выражению comme il faut, заимствованному в русский язык как комильфо. С помощью слова правильный глянцевые журналы пытаются сформировать новый стиль поведения, следовать которому должен любой «продвинутый» (еще одно модное слово) человек. Если использовать европейские аналогии, можно сказать, что речь идет о создании нового русского дендизма, особого свода правил «как себя вести», «какую одежду носить», «что есть», «что читать», «куда ходить» и т. п. Вся эта система правил скрывается за новым употреблением слова правильный и объясняет его взлет. Хотя в этом случае и нельзя говорить о какойто массированной целенаправленной идеологической кампании, следует все же отметить, что здесь имеет место и целенаправленность, и идеология (правда, не связанная с политикой), и манипулирование общественным сознанием, иначе говоря, тот самый пиар нового стиля жизни (достаточно искусно скрытый).

Максим Кронгауз "Слово под лупой"

Чеховские рассказы и "Неоконченная пьеса"

Ты хоть мог, вскрывая торопливо
Гнойники, - смеяться, плакать, мстить.
Но теперь всё вскрыто. Как тоскливо
Видеть, знать, не ждать и молча гнить!
Саша Чёрный

Я не люблю театр и не люблю пьесы. И Чехова не люблю.
Но когда наконец обнаружила его рассказы, по мотивам которых снят один из моих любимых фильмов ("Учитель словесности", «Три года», «Моя жизнь»; пьесу «Безотцовщина» не одолела) – прочла.

Неприятная старомодная речь (о, конечно, у Пушкина – еще старомодней, – но это красиво); пошлые, душные какие-то ситуации, пакостно-склизкие... Дикие «говорящие» фамилии героев (Лаптев, Рассудина...).

По прочтении – непобедимое отвращение к человеку как таковому (странно, что при этом Антон Павлович требовал, чтобы «всё было прекрасно»!); к поразительному постоянству, неизменности human nature с ее низостью и пакостью… Сродни юношескому удивлению – когда открываешь давно известные истины, ставшие банальностями. Однако, характеры и ситуации – не старомодны; знакомы – и от этого еще более гадки.
Ощущение, словно меня насильно заставили посмотреть какое-нибудь теле-шоу для одноклеточных, вроде «шокирующих правдивых историй»... Мерзость.

Михалкову (его самого и последние для-оскаровские "шедевры" - терпеть не могу; но люблю его старые фильмы: «Пять вечеров», «Родню» - за Юрия Богатырева, и обожаю «Неоконченную пьесу» - все хороши, но каков Калягин!) – удалось сделать гениальный фильм на основе этих рассказов.

Thursday, December 20, 2007

Максим Кронгауз. Языковая рефлексия (отрывки) / Maxim Krongauz

Достоевский в свое время гордился, что он придумал слово «стушеваться», и оно вошло в русский язык как литературное.

Передать реальность с помощью языка невозможно. А. Кожибский говорит, что достичь объективный уровень можно лишь в молчании указывая пальцем на конкретные объекты, и тем самым почти повторяет высказывания Ф. И. Тютчева (“Мысль изреченная есть ложь”) и Л. Витгенштейна (“О чем невозможно говорить, о том следует молчать”).
Тем не менее А. Кожибский предлагает конкретные приемы устранения недостатков языка и достижения так называемой экстенсионализации — перехода от абстрактных понятий к конкретным объектам. Среди этих приемов добавление к именам индексов и дат, а к языковым выражениям — etc. Английское сокращение etc., восходящее к латинскому et cetera, равно русскому и т. д. (и так далее) и призвано напоминать о неполноценности языковых выражений (“карта не есть территория”). Это сокращение дало название печатному органу Международного общества общей семантики, журналу “ETC”, издаваемому с 1943 года в Чикаго.
Индексы позволят освобождению от многих предрассудков и проблем. Так, присоединение индексов к слову еврей решит проблему антисемитизма, а к слову негр — расизма и т. д. Нацисты, называя Альберта Эйнштейна евреем, пренебрегали его индивидуальными свойствами. Использование же слов еврей1, еврей2, еврей3 и т. д. даст возможность говорить о конкретных людях, например называть Альберта Эйнштейна “евреем1”, и учитывать их конкретные свойства, а не то единственное, которое подразумевается соответствующим словом.
Еще более конкретным сделают язык даты, приписываемые словам. Так, Эйнштейн (1880 год) и Эйнштейн (1933 год) — это совершенно разные объекты реальности с разными свойствами.
Наряду с этими тремя приемами А. Кожибский рекомендовал особое использование знаков препинания, прежде всего кавычек. Кавычки по Кожибскому показывают, что мы отходим от использования слов для называния конкретных объектов и говорим об общих и абстрактных понятиях.
В целях той же экстенсионализации А. Кожибский изобрел техническое средство, названное им “структурным дифференциалом” или “лестницей абстракций”. Сам А. Кожибский занимался, в частности, лечением шизофрении в одной из вашингтонских больниц.

Политически корректная правка языка затрагивает в первую очередь лексику. Из языка исключаются “обидные” слова, которые заменяются нейтральными, например, негр на афро-американец. Однако существует претензия и на системные изменения в языке, которая по существу уже реализуется в английском, немецком и некоторых других языках. И здесь ярче всего проявляет себя одно из направлений политической корректности — феминизм. Сейчас существует даже отдельное направление в лингвистике, называемое гендерной, или феминистской, лингвистикой. Одна из главных ее задач — поиск “языковых несправедливостей” по отношению к женщине и устранение их из языка. В самых общих чертах можно сказать, что речь идет об установлении полной симметрии в назывании мужчин и женщин и вообще употреблении слов, семантически связанных с идеей пола.
Так, в европейских языках уже практически исчезли специальные обращения к незамужней женщине (miss, mademoiselle, Fräulein и т. д.). Их либо вообще не употребляют, либо употребляют по отношению к значительно более узкому кругу адресатов, например, только к девочкам.
Сильное феминистическое давление в этом направлении основывалось на следующих доводах: во-первых, обращения к мужчинам и женщинам должны быть симметричны, во-вторых, различение при обращении замужних и незамужних женщин является вторжением в их личную сферу и, следовательно, дискриминацией.

Во всех языках, где есть категория рода, коррелирующая с семантикой пола, нейтрализация проходит по мужскому полу. Следствия этого факта, действительно, значительны и разнообразны. Например, говоря о группе людей разного пола, мы используем слово мужского рода: студенты, актеры и т. д. Для называния людей по профессиональному признаку часто существует только одно слово, и оно обычно мужского рода: министр, космонавт, президент (однако ср. няня, секретарша, прачка и др. для типично женских профессий). В некоторых случаях существующее слово женского рода имеет пренебрежительный оттенок (иногда более, иногда менее ощутимый): гроссмейстерша, врачиха и т. д. Когда мы говорим о человеке вообще, мы также используем слова мужского рода и, в частности, местоимение он. В некоторых языках слово со значением “человек” означает также и “мужчина”, а для женщины существует специальное название, например, в английском — man и woman, или в немецком — Mann и Frau. Более того, в этих языках соответствующий корень включается в состав многих названий профессий: policeman, Kaufman и др.
Эта и некоторая подобная асимметрия постепенно устраняется в тех языках, где влияние гендерной лингвистики наиболее сильно. Это, в первую очередь, английский язык, затем, по-видимому, немецкий и другие германские языки. В английском, например, в названиях профессий man чередуется с woman (в случае называния женщины) или с нейтральным person. Само слово woman, кстати, иногда искажается так, чтобы оно не было производным от названия мужчины man. В немецком языке какое-то время рекомендовалось при назывании разнополой группы использовать слова разных родов, например, Studenten und Studentinnen (студенты и студентки, вместо простого студенты). Сейчас появился новый графический способ устранения несправедливости. При нем в качестве нейтральной используется уже форма женского рода, но в суффиксе вместо строчной пишется прописная буква: StudentInnen. Графические средства популярны и в английском языке. Так, в качестве нейтрального местоимения третьего лица единственного числа пишут s/he, то есть и he (он), и she (она) одновременно.

В советское время возникла любопытная, но никак не уникальная ситуация, которая в лингвистике называется диглоссией (греч. двуязычие), то есть сосуществованием двух языков или двух форм одного языка, распределенных по разным сферам употребления. Рядом с обыденным русским языком возникла (или была создана) еще одна его разновидность. Ее называют по-разному: советским языком, деревянным языком (калька с французского — langue de bois; ср. с деревянным рублем), канцеляритом (слово К. Чуковского), но лучше всех (в том числе и лингвистов) про это написал Дж. Оруэлл. И поэтому его “новояз” (в оригинале “newspeak”) стал самым привычным названием лингвополитического монстра.
…неверно, что русский язык в советскую эпоху был неуклюж, бюрократичен и малопонятен. Таким была только одна из его форм, а именно новояз, но другим новояз быть и не мог. Его устройство определялось его предназначением. Еще А. М. Селищев сформулировал ключевое правило (сославшись, впрочем, на газетный текст) — если говорит непонятно, значит большевик.

...В сегодняшней речи не юного и вполне интеллигентного человека мелькают такие слова и словечки, что впору кричать “Караул!”. Молодежный сленг, немножко классической блатной фени, очень много фени новорусской, профессионализмы, жаргонизмы, короче говоря, на любой вкус.

Вместе со всем запретным мат сейчас вырвался на волю. И ревнители русского языка утверждают, что материться стали чаще и больше. Конечно, статистических исследований никто не проводил, но как-то это маловероятно. Просто мат встречается теперь в тех местах, куда раньше ему путь был заказан. Например, в газетах и книгах. В телевизоре то прорывается, то как-то лицемерно и неприлично попискивает.

...Единственной, пожалуй, ощутимой потерей на этом пути развития речи стала почти всеобщая утрата языкового вкуса. Языковая игра, построенная на совмещении разных слоев языка (примеров в советский период множество: В. Высоцкий, А. Галич, Вен. Ерофеев и др.), или просто использование ярко выраженного социального стиля (например, М. Зощенко или А. Платонов) теперь едва ли возможны. Эти приемы стали нормой и перестали восприниматься как игра.

...одной целесообразностью заимствования не объяснишь. Во многих областях, ориентированных на Америку, заимствования явно избыточны, поскольку в русском языке уже существуют соответствующие слова (иногда старые заимствования). Тем не менее новые заимствования более престижны и вытесняют русские слова из обращения. Так, бизнесмен борется с предпринимателем, модель с манекенщицей, презентация с представлением, визажист с парикмахером и т. п.

Максим Кронгауз Критика языка. Языковая рефлексия

Tuesday, December 18, 2007

Павел Санаев, "Похороните меня за плинтусом"

«Я попрошу маму похоронить меня дома за плинтусом, – придумал я однажды. – Там не будет червей, не будет темноты. Мама будет ходить мимо, я буду смотреть на нее из щели, и мне не будет так страшно, как если бы меня похоронили на кладбище».

"Муж уже который вечер не дает мне спокойно заснуть, корчась в пароксизмах хохота. Он читает Вашу книгу. Вообще-то чувство юмора - это то, что нас с мужем сплачивает. Но когда он попытался пересказать мне рассмешившие эпизоды - я смеяться не стала, скорее, загрустила: повеяло воспоминаниями о собственном небезоблачном детстве...
Кроме названия, вошедшего уже в поговорку, я, как мне казалось, о книге и о Вас ничего не знала... Потом вспомнила когда-то виденное интервью с Вами; потом - что Елена Санаева - одна из любимых с детства актрис; потом... В общем, начала читать Вашу удивительную книгу." (из моего письма автору книги)

Местами смешная, но в целом пронзительно-грустная – и страшная - книга.
Все несчастны, задыхаются в пространстве без любви: деду плохо (просыпаюсь утром – опять жить...), бабе плохо (кричу на него от страха, потом сама себя кляну за это...), плохо маме-Чумочке – с детства затюканная и изуродованная собственной матерью...

– Что ж ты меня все в проститутки записываешь? У меня за всю жизнь два мужчины было, а в проститутках я у тебя лет с четырнадцати хожу.

– Боже мой, что у тебя на голове? – спросила бабушка.
– Шапка, мама.
– Это не шапка, это кастрюля просто!
– Другой нету.
– Ну заходи, страхолюдина.

...Не помнишь такого? Я не знаю, что с Мариной Влади было бы, если б ей с детства твердили, что она уродка.

Уже будучи взрослой женщиной, травмированная матерью Оля всё равно боится каждого самостоятельного шага....

– Она опять его отнимет. Она придет, я сдамся. Это мы повод придумывали, что денег у нас нет, что пока не расписаны… А я боюсь ее! Я только сейчас поняла, как боюсь! Забирала его, будто крала что-то. Такое чувство, что это не мой ребенок, а чужая вещь, которую мне и трогать запрещено. Она придет, я с ней не справлюсь. Она все, что захочет, со мной сделает… Толечка, не уходи никуда хотя бы первые дни! Будь рядом!

Но хуже всех, конечно, маленькому беспомощному Саше.
Поразительно, как герой книги не только не сошел с ума, но и стал личностью, сохранил идентичность. Мужество нужно, чтобы решиться еще раз окунуться в эти события – когда их описываешь.
Так совпало, что перед этим я читала Франкла, утверждающего (собственным примером выживания в концлагерях в том числе), что человек может если не всё, то очень многое. О его опыте и вспоминала, читая про «концлагерное» детство Санаева. Поэтому не очень удивилась, когда он и сам провел подобную параллель:

— Как вы выдержали такое воспитание? Может быть, у ребенка есть особый запас прочности, психологический иммунитет?
— У любого человека есть. А как быть с теми взрослыми, которые проходили несломленными не через какую-то бабушку, а через концлагеря?

— Ничего себе сравнение... Она вас все-таки любила, даже “до обморока”.
— Любила по-своему. Повесть ведь не о том, что была такая негодяйская бабушка, которая мучила внука. Повесть-то о любви. Но любовь бывает такая, что она калечит окружающих.

— Бабушка постоянно запугивала вас “карликом-кровопийцей” — Роланом Быковым. Почему она его так ненавидела?
— Главная причина — в том, что с его появлением мама вышла из-под влияния. До этого бабушка оставалась главой семьи. И маминой в том числе.

— То есть если бы не Ролан Антонович…
— Я даже не могу себе представить, что было бы. Вот вы меня спрашивали о комплексах, страхах. Я на все ответил: “Нет, нет, нет, и все зашибись!” Не факт, что если бы его не было, я бы не сидел сейчас в пивной с кружкой пива и не говорил бы, что жизнь не склалась. Он как раз приучил к тому, что за все приходится бороться. Он был человеком с психологией победителя и привил ее мне.
(из интервью)

Ценность книги еще и в описании реалий тех лет: от перечня дедовых сувениров (бронзовая Родина-мать с мечом, обелиск «Никто не забыт, ничто не забыто», костяной значок «450 лет Тобольску», жестяной танк из Таманской дивизии и бронзовый бюст задумавшегося Максима Горького), до двух кобр в фуражках, нарисованных в газете – «одну звали Пентагон, а другую НАТО», которых чудесный Саша определил себе в защитники...
Слыша только окрики и брань – это «Можно?» в санатории - просто душераздирающее: «мне только и надо было лишний раз убедиться, что я могу брать всё, что захочется».

*
Я всегда чувствовал себя хуже других, и пределом моих мечтаний было хотя бы однажды оказаться в чем-нибудь, как все.

В игрушке я видел прежде всего вещь, а потом маму. В мелочах, вроде стеклянного шарика, который Чумочка, порывшись в сумке, дала мне во дворе, я видел маму и только. Эту маленькую стеклянную маму можно было спрятать в кулаке, ее не могла отобрать бабушка, я мог положить ее под подушку и чувствовать, что она рядом. Иногда с шариком-мамой мне хотелось заговорить, но я понимал, что это глупо, и только часто смотрел на него. В сломанной и склеенной детали я тоже видел только маму.

На следующий день я сидел на кровати и разглядывал пластмассовый кружочек, который случайно нашел около мусоропровода. Дома никого не было, и я мог глядеть на него сколько угодно. Отчего-то мне захотелось плакать, и, чтобы стало грустнее, я решил сделать то, что всегда раньше считал глупым.
– А подарок твой она выбросила, – пожаловался я кружочку. Звук собственного голоса в пустой комнате послышался мне таким жалобным, что слезы не замедлили появиться. – Где ты теперь? Сколько тебя еще ждать… – говорил я, и с каждым словом из глаз выкатывались новые капли.

– Мама, – спросил я, – а ты обиделась, когда я сказал, что хочу жить с бабушкой?
– Что ты? Я же понимаю, что ты для меня это сказал, чтоб мы не ругались.
– Я не для тебя сказал. Я сказал, потому что ты бы ушла, а я остался. Но прости меня знаешь, за что – за то, что я смеялся, когда бабушка облила тебя супом. Мне не смешно было, но я смеялся. Ты простишь меня за это?
И, увидев, что мама простила, я стал просить прощения за все. Я вспоминал, как смеялся над бабушкиными выражениями, как передразнивал моменты их ссор, плакал и просил извинить меня.

Читать книгу

Thursday, December 13, 2007

Виктор Франкл (Viktor Frankl, 1905–1997)

Live as if you were living a second time, and as though you had acted wrongly the first time.
-Viktor E. Frankl-

С 25 сентября 1942 года по 27 апреля 1945 – концлагеря. Там погибли его родители и жена. Он выжил. При этом поддерживал заключенных, спасая от самоубийства и сумасшествия!
До 85 лет Франкл преподавал в Венском университете.
Активно занимался скалолазанием.
А в 67 лет получил летное свидетельство.
Вот это Человечище!

С некоторыми его мыслями из "Человек в поисках смысла" можно было бы не согласиться - или усомниться в правоте автора. Но своей жизнью Франкл доказал их истинность; сделал несомненными.

"...будучи профессором в двух областях, неврологии и психиатрии, я хорошо сознаю, до какой степени человек зависит от биологических, психологических и социальных условий; но, кроме того, что я профессор в двух областях науки, я еще человек, выживший в четырех лагерях-концентрационных лагерях, - и потому являюсь свидетелем того, до какой неожиданной степени человек способен бросить вызов самым тяжелым условиям, какие только можно себе представить".

Viktor Frankl Man's Search for Meaning

Tuesday, December 11, 2007

С запозданием – ноябрьский Esquire №27

Архив сайта русского Esquire давненько не обновлялся. Раньше журнал покупала регулярно. Потом как-то разочаровалась. Вот снова решила купить.

Номер оказался неожиданно интересным и пронзительно грустным.

*
Лингвист профессор, зав.кафедрой русского языка, директор Института лингвистики РГГУ
Максим Кронгауз объясняет смысл и предназначение слов-паразитов:

Само название «слова-паразиты» не является строгим научным термином. Если дать обыденное определение, слова-паразиты - это слова, которые не несут никакого смысла. Главная идея «паразитов» - это что-то ненужное, лишнее. На самом деле, лишних слов в нашей речи практически нет. Слова-паразиты какие-то функции все-таки выполняют, и одна из важных причин появления слов-паразитов - это заполнение пауз в речи. Причем слова-паразиты встречаются как у неграмотных носителей языка, так и у грамотных, которые размышляют в процессе речи и заполняют паузы какими-то звуками, каким-нибудь эканьем. Я, в частности, употребляю «э-ээ». Есть люди, которые используют в качестве такой склейки матерные слова.

Совершенно очевидно, что брань нам нужна. Она есть во всех языках, люди без брани просто не обходятся. Однако матерное слово не всегда можно употребить в речи, и тогда на его место приходит некий эвфемизм. Примерно в середине XX века появилось слово «фиг» именно в качестве такого эвфемизма.

И во всех контекстах оно легко заменяется: «на фиг», «ни фига», «фигли» и так далее. Его вполне можно произнести. Это, конечно, не сверхкультурно, но культурный запрет здесь гораздо менее суров. Причем это ослабляется с течением времени. Мой отец относился к «фигу» крайне отрицательно, я уже вполне могу произнести «фиг» публично. Сегодня вообще многие люди не замечают связи между «фигом» и его матерным аналогом.

Одно из самых популярных слов-паразитов нашего времени - «блин». Думаю, оно появилось в 1980-е или даже в 1970-е, а распространилось очень сильно в 1990-е. Совсем недавно появилось слово «млин» - как вторичная эвфемизация. Появилось оно по модели «бля-мля», которая существовала значительно раньше.

Появление тех или иных слов-паразитов иногда обусловлено модой. Своей популярностью «блин» обязан, во-первых, крайней популярности его матерного аналога. Кроме того, «блин» сам по себе приобрел вполне важные не семантические, а скорее прагматические нюансы - он стал маркером. Это такой маркер свойскости. Совершенно очевидно, что у разных носителей языка немножко разное ощущение этого «блина»: если для меня это вульгарность, то для многих людей, вполне культурных, ну, может, чуть помоложе, это уже инструмент создания близости. «Ну, мы с тобой свои люди, а при своих можно». И в этом смысле «блин» не паразит. Дмитрий Быков, например, ставит в начале стиха «блин», чтобы показать некое отношение свойскости между поэтом и читателем.

Есть другой пласт слов, например, слово «как бы». Оно появилось тоже не очень давно, в 1960-70-е годы, вытеснив слова «значит» и «так сказать». «Как бы», как правило, используется, чтобы подчеркнуть неуверенность в себе, создать эффект вежливости. В разговоре людей, занимающих, например, разное социальное положение, «как бы» смягчает прямое высказывание. «Я работаю как бы менеджером».

В противовес «как бы» выступает другое слово-паразит - «на самом деле». Можно сказать, что эта пара слов-паразитов отражает наше осмысление реальности: «как бы» размывает реальность, «на самом деле», наоборот, ее фиксирует.

В 1990-е годы появился аналог «как бы» - «типа». В 2000-е в интернете родилась модификация «типа» - «типо»; этот паразит предназначен в основном для создания комического эффекта.

Еще один пласт слов-паразитов, достаточно новый, - это коммуникативные словечки, «апелляция к собеседнику». Это слова «знаете», «понимаете» и особенно «да» в вопросительной интонации. [речь Бродского] Человек что-то рассказывает и постоянно говорит: «да? да?», то есть ему нужна поддержка, нужно подтверждение того, что контакт продолжается. У Сергея Кириенко в речах это часто проскальзывало. Или маркеры границ, такие слова, как «ну вот». «Ну вот, а дальше мы пошли... ну вот, приходим, а там...»

Бывают индивидуальные слова-паразиты. У нас как-то был ремонт, и ко мне приходил электрик. Когда мы с ним о чем-нибудь говорили, он в качестве ритмической прокладки использовал слово «ёптыть». Но как только он начинал разговаривать с моей женой, он автоматически заменял «ёптыть» на «на фиг». У этого слова-паразита было два регистра, мужской и женский. И электрик этой заменой владел виртуозно.

Что для слов-паразитов важно - они должны быть короткими и легко произносимыми. Поэтому происходят стяжки: «ессно», «тэскть» и т.д.

Угасание и смена слов-паразитов (как в случае с заменой «значит» на «как бы») обусловлена тем, что возникает мода на что-то новое, это вполне естественный процесс в языке. Обычно язык, как правило, существует в спокойной и стабильной среде, но бывают взрывы, подобные тем, что происходили у нас в 1990-е. Я бы выделил наиболее очерченные моды: бандитскую волну в 1990-е и гламурную - в 2000-е. Но все-таки обновление слов-паразитов происходит не так часто. Можно точно сказать, что сегодня на верхушке слов-паразитов находятся слова «типа» и «как бы».


**
Писатель Дэвид Седарис - о достоинствах и недостатках американской цивилизации:

"Я и не задумывался, как себе представляют американцев жители других стран, пока не оказался во Франции, где от меня непременно ожидали соответствия шаблону. «Как, ты куришь? – спрашивали меня однокурсники. - Ты же из Штатов». Европейцы рассчитывали, что я буду каждые пять минут обтирать руки стерильными влажными салфетками и отказываться от всех непастеризованных молочных продуктов. Если я тощий, то, несомненно, потому, что только что сбросил лишние пятьдесят фунтов, придающие мясистость среднестатистической американской заднице. Если я пытаюсь качать права, ничего не поделаешь – типичный янки! А если я веду себя мирно, то, ясное дело, сижу на прозаке. Откуда берутся эти представления об американцах и насколько они оправданы?

Я и сам задался этими вопросами, когда после девяти месяцев во Франции вернулся в Штаты, чтобы за пять недель объехать с писательским туром двадцать городов. Самолет еще даже не вылетел из Парижа, когда сидевший рядом ньюйоркец обернулся ко мне и спросил, сколько я заплатил за мой билет в оба конца. Американцы славятся тем, что говорят о деньгах, и я изо всех сил стараюсь, чтобы наша репутация не угасла. «Догадайся, сколько я потратил на подарок к твоему дню рождения?» - часто спрашиваю я. - «Скажите, сколько вы платите за квартиру?» - «Говорите, вам удалили легкое? Ну и как - дорого взяли?» Каждая моя фраза повергает французов в шок. На их вкус, я лезу в чужие дела или хвалюсь - а по мне, совершенно нормальные расспросы. Надо же о чем-то поговорить.

...В первый же вечер своего тура, чистя зубы в ванной отеля, где за ночевку нужно выложить 270 долларов, я приметил маленькую табличку с надписью «Спасите планету!» На картонке сообщалось, сколько воды ежегодно тратят прачечные отеля, и мне намекали, что, не возражая против ежедневной смены постельного белья и полотенец в номере, я отбираю драгоценную влагу прямо из ладоней ребенка, обезвоженного от жажды...
Когда речь идет о миллионах, катающихся от нечего делать на своих джипах по джунглям, никто не говорит о гибнущих пандах и дождевых лесах. Нет, мы сильны в том, чтобы охранять природу по мелочам. К вашей совести взывают лишь тогда, когда дают что-то даром".


*
Читать нелегко – до ломоты в висках.

Истории болезней. Из блога доктора Елизаветы Глинки – специалиста по паллиативной медицине и создателя бесплатных хосписов для обреченных больных в Москве и Киеве.

Из блога Елизаветы Глинки:
@ 2006-11-18 15:33:00
Женька
Ей около 20, выглядит на 16 от силы. Наши мамы лежат в одном зале. У ее мамы - опухоль мозга.
Папа с семьей не живет. Бабушка в Самаре. Женька взяла академический отпуск, чтобы быть рядом с мамой.
Сейчас звонит, слышу, как волнуется. "Елизавета Петровна, я сегодня не смогу к маме прийти, Вы пожалуйста скажите ей, что я в Пушкино поехала в гости. Обязательно, чтобы она не волновалась."
Ее мама в коме с августа месяца. Я скажу ей все, что Женька передала. Впервые за много недель я плакала после этого разговора.

(больше о Елизавете Петровне - здесь)

*
«Продукт распада», статья Уилла Селфа:

"Мария Кюри умерла в 1934 году от лейкемии, почти наверняка вызванной действием радиации. ...Правда, в качестве компенсации Марию Кюри дважды наградили Нобелевской премией. Колоссальная честь – но и тут есть нечто странное. Если огромное состояние, накопленное изобретателем динамита Нобелем, использовалось для поощрения тех, кто вольно или невольно содействовал созданию куда более разрушительных технологий – что дальше?"

*
Правила жизни

Томми Ли Джонс (60 лет)
Я не одеваю собак в балетные пачки и не целую их в губы. У меня на ранчо много животных, но я не наделяю их человеческими качествами. Я уважаю животных.

Отар Иоселиани (73 года)
Если ты принадлежишь к какой-то категории людей, которые тебя всегда прикроют, покроют, вытащат, - значит, ты им все время что-то должен, значит, ты их раб. Так жить просто нельзя. Трудно тебе, тяжело тебе, но живи сам по себе.

Того Парижа, который я снимаю, давно уже нет. Возможно, его никогда и не было, – как и той Москвы, что у Данелии в «Я шагаю по Москве».

Геройство сегодня заключается в том, чтобы оставаться самим собой.

*
Грустный репортаж из петербургского Дома ветеранов сцены имени Савиной – пожилые актрисы сфотографированы рядом со своими портретами, сделанными с молодости. Разительный контраст: было – стало. У каждой – пронзительно-печальная история.

Sunday, December 09, 2007

в парке

Тепло (плюс 7) и очень сыро. Густая мжичка (очень удачное украинское слово).
В парке – ни души.
Разве что редкие собачники с питомцами.

Тихо – только вдалеке шумит трасса.
«Тихо и торжественно – как будто человек умирает...»

Ветер приподнимает опавшие листья – не отрывая от земли, не трогая с места.
Cловно то тут, то там возникает живое создание - беззвучно открывающие рты лягушки.

Friday, December 07, 2007

Тютчев - Dull Flame of Desire

"...пік абсолютної трагічної відвертості в альбомі "volta" припадає на композицію "the dull flame of desire", текст якої належить завченому ще у школі класику російської поезії федору івановичу тютчеву і в оригіналі називається "люблю глаза твои, мой друг..." за цю композицію бйорк можна вибачити всі подальші експерименти будь-якого рівня складності, і будь-які форми, які прийматиме її унікальність. вона - бйорк, і цим сказано все". (источник)

Bjork - Dull Flame of Desire

I love your eyes, my dear
Their splendid sparkling fire

When suddenly you raise them so
To cast a swift embracing glance

Like lightning flashing in the sky
But there's a charm that is greater still

When my love's eyes are lowered
When all is fired by passion's kiss

And through the downcast lashes
I see the dull flame of desire


Ф. И. Тютчев

Люблю глаза твои, мой друг,
С игрой их пламенно-чудесной,
Когда их приподымешь вдруг
И, словно молнией небесной,
Окинешь бегло целый круг...
Но есть сильней очарованья:

Глаза, потупленные ниц
В минуты страстного лобзанья,
И сквозь опущенных ресниц
Угрюмый, тусклый огнь желанья.
(1836)

Thursday, December 06, 2007

постоянство веселья и грязи

Затосковав по красивой русской речи, обратилась к вечному. Читаю Пушкина. Причем, в "книжном", - настоящем! - варианте: мягкий бархатный переплет, прекрасная бумага, иллюстрации...
Трогательная архаика речи. Реалии жизни, кажущиеся невероятными.
Позабавила и почему-то запомнилась мелочь, одно из многих подтверждений факта, что человек, его природа – постоянны, неподвластны – в отличие от языка или бытовых реалий - никаким изменениям.

Долго стоял он неподвижно, наконец увидел за обшлагом своего рукава сверток бумаг; он вынул их и развернул несколько пяти и десятирублевых смятых ассигнаций. Слезы опять навернулись на глазах его, слезы негодования! Он сжал бумажки в комок, бросил их наземь, притоптал каблуком, и пошел... Отошед несколько шагов, он остановился, подумал... и воротился... но ассигнаций уже не было. Хорошо одетый молодой человек, увидя его, подбежал к извозчику, сел поспешно и закричал: "пошел!.."
Пушкин, «Станционный смотритель» (1830)

Monday, December 03, 2007

повести Екатерины Марковой

(на фото:
Маркова периода чудесных повестей)


Повести Екатерины Марковой я прочла в журнале «Юность» в соответствующие названию издания мои 16 лет. («особенно часто Екатерина Маркова печаталась в многомиллионной «Юности», там, в частности, впервые увидели свет её повести «Чужой звонок», «Отречение» и «Мяч». отсюда)

В «Юности» было не только упомянутое в цитате, но еще и «Подсолнух» и произведшая на меня наибольшее впечатление «Тайная вечеря».
Когда перечитываю сейчас, морщусь иногда - немного пафосно местами... Заметны параллели между героями разных повестей: героини - обладательницы черт автора; герои – славных фамилий из времен декабристов, нездешние, старомодно-изысканные... В «Чужом звонке» сын героини сразу после рождения болеет желтухой – автобиографично...
Но это – так, детали. В общем - милые добрые повести.

Некоторое время назад пыталась найти хоть какую-то информацию о Екатерине Марковой в Сети – тщетно. Теперь вот удалось по крохам насобирать:
Из интервью с ней;
цитаты из книг

UPD: Создала свою электронную библиотеку, где есть и повести Екатерины Марковой.

Должна признаться, что в кино Маркову совсем не помню, а последнее из написанного – детективные книжки – не читала (похоже, дамам не дают покоя лавры «певицы бульварного чтива» Даши Донцовой). Не хочется портить раннее впечатление юности.

(Екатерина Маркова периода детективов)
*
"26 апреля в МСПС состоялось обсуждение книг Екатерины Георгиевны Марковой "Актриса" и "Каприз фаворита".
Ни один детектив мира не может открыть своему читателю абсолютно ничего НОВОГО.
Так зачем же, спрашивается, Екатерине Георгиевне Марковой с ее то ли унаследованным от отца — Георгия Мокеевича Маркова, то ли приобретенным самостоятельно тонким чувствованием художественного слова, а также собственным артистическим опытом и знанием театральной жизни сидеть и выдумывать истории, которые читатель может прочитать у Марининой, Акунина, Доценко и десятков других корифеев этого жанра, тогда как она может написать блестящие книги о том, о чем кроме нее, Екатерины Георгиевны Марковой, не сможет написать ни один человек на свете?..
На обсуждении присутствовали также муж писательницы актер Георгий Тараторкин и их сын Филипп".
источник

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...