Tuesday, November 28, 2017

меньше всего смерти боятся дети и подростки/ Frederica de Graaf - No one should die alone

Голландка Фредерика де Грааф больше 16 лет живет в России, где помогает пациентам Первого московского хосписа: как правило, неизлечимым онкологическим больным. До недавнего времени — как волонтер, бесплатно. Около трех лет назад она получила российское гражданство, отказавшись от европейского. По образованию филолог-славист, по профессии врач-акупунктурист, по призванию сестра милосердия. Встречу назначаем заранее, в хосписе, но по прибытии в приемный покой приходится немного подождать. «Простите, пациента не с кем было оставить». — «Как он?» Фредерика сдержанно улыбается: «Только что умер, присаживайтесь!»

— С кем вы только что были?
— Бабушка, родственников у нее нет, кто-то же должен с ней… Это очень важно, чтобы был кто-то рядом, нельзя, чтобы человек умирал в одиночестве…
Слух у человека сохраняется до конца. Но последнее, что теряется, — это тактильное чувство, поэтому я часто держу за руку. Конечно, я наблюдаю, есть ли боли, одышка, нужно ли помочить рот — все это важно... И я молча молюсь, чтобы Христос был с человеком рядом.

— Она вас видела? Или она была без сознания?
— Трудно сказать. Она смотрела на меня очень упорно, но уже расширенными зрачками. Это значит, что смерть была близко.

— То есть вы были до последней секунды с ней и при этом можете идти со мной по коридору, разговаривать...
— Сейчас я не даю воли чувствам. Мне кажется, во всем нужна собранность.

— Как вы вообще переносите повседневное столкновение с уходом людей?
— Дело не в том, чтобы присутствовать исключительно физически. А в том, чтобы быть с человеком. Умирать, когда рядом никого, — это обычно страшно, нужна человеческая поддержка. Иногда я вижу, как медсестры или даже родственник находятся здесь, но заняты чем-то в айфоне. Больному от этого только хуже. Потому что когда любимый человек, в котором ты нуждаешься, рядом, но не с тобой — это очень больно. Но я не знаю, как научить людей тому, что пребывать с тяжелобольным означает присутствовать здесь стопроцентно: не только физически, но и всей душой.

— И все-таки: как себя вести с человеком в его последние часы и дни?
— Ни в коем случае нельзя рассказывать ему небылицы: «Тебе станет лучше». Это фальшь. Человек же видит ваше лицо, он ясно понимает по вашим глазам, по голосу, что это не так. Эта ложь обрекает умирающего на невыносимое одиночество. Именно потому, что она является не чем иным, как отказом разделить с человеком его переживания, его страхи, отказом от того, чтобы быть с человеком там, где он действительно сейчас внутренне находится.

У нас умирал молодой, 25-летний, парень, но он как будто не знал, что умирает. И однажды он шепотом спросил меня: «Умираю ли я?» Не всегда можно говорить так прямо, но я ему ответила: «Да», — потому что он действительно хотел знать. Его брату — он был военным — был известен диагноз. И вот он просто был рядом с братом, все последние дни сидел с ним, поддерживал контакт взглядом, а это бывает очень редко. Он не позволял ему начать бояться, шутил: «Нет, давай дыши глубже, это не годится!» Поддерживал много часов подряд. Они оба знали, что он умирает, ничего не говоря об этом друг другу, но умирающий был окружен такой деятельной любовью брата... А мама уже не попадала в этот «волшебный круг», до самого конца ее слова «все будет хорошо» стояли между ними.

Не надо умирающему говорить: «Я понимаю, что ты чувствуешь». Нет, мы не понимаем, мы не на его месте, этой фразой мы обесцениваем его опыт, в этом случае мы не рядом, а над ним, и ему обидно, а человек, когда он серьезно болен, часто становится более чутким. Если не знаешь, что сказать, лучше промолчать или признаться честно: «Я не знаю, что говорить, но мне так больно знать, что ты уходишь, я люблю тебя, и нам обоим сейчас тяжело».

Всегда стоит давать выбор: «Хочешь, чтобы я посидел с тобой? Хочешь, чтобы я ушел?» Очень часто родственники становятся для больного отдельным источником страданий: «Попей водички, дай поправлю подушку». Постоянно хлопочут, пристают, суетятся.
Человек и так скован, он потерял контроль над собственным телом, если все время еще и стоять над душой, ты лишаешь его последней свободы. Свободы просто тихо побыть с самим собой. Для посетителей лучше посидеть не больше 15—20 минут, если вас не просят остаться.

— К вам в хоспис попадают и дети…
— Знаете, меньше всего смерти боятся именно дети и подростки. Был у нас такой Андрей, 15 лет. Рак крови. При встрече я спросила его: «Как ты смотришь на свой диагноз?» И он ответил: «Очень просто: я скоро умру». Но через несколько минут он произнес: «Но я не умру, как я могу оставить свою маму?» Многие дети больше всего стараются успокоить своих родных, они еще не так зациклены на себе, как взрослые, они еще умеют жить жертвенной любовью, и из-за этого, как ни странно, им легче умирать.

— Взрослому принять эту участь сложнее?
— Да. У Элизабет Кюблер-Росс (американского психолога, автора книги «О смерти и умирании». — Ред.) есть такая схема. Первая фаза принятия болезни — гнев, отрицание, человек пытается игнорировать сам ее факт. Вторая фаза — это «сделка»: «если я буду поступать так или этак, может быть, меня Бог или судьба простит, болезнь отступит». Как только становится ясно, что «торговаться» бессмысленно, наступает отчаяние. Появляются реактивная и «подготовительная» депрессии. Реактивная — это реакция на потерю. У человека были цели, планы, а тут он теряет практически все: самостоятельность, место в социуме, возможность сексуальной жизни и т.д. Позже наступает «подготовительная» депрессия, когда человек принял тот факт, что его конец близок и неотвратим. В этом состоянии, как правило, он не нуждается уже ни в долгих беседах, ни в искусственном веселье, он нуждается больше всего в тишине, ему нужно подготовиться. Внутренне он постепенно удаляется, и есть момент, когда он уже переступает определенную грань — куда мы еще не призваны.

— А родственники?
— Они переживают те же стадии. Им тоже бывает сложно принять диагноз, смириться с тем, что их ждет разлука с любимым человеком. Они тоже пытаются «торговаться», раздражаются, впадают в депрессию. У нас была одна девочка; ее мама никак не могла принять диагноз, она боялась разделить с дочерью боль и с какого-то момента просто стала относиться к ней так, как будто та уже умерла, она жила в будущем, где ее «похоронила». Эта мама все время повторяла что-то вроде «как же я теперь без тебя буду». Забывая, что ее дочь все еще с ней, вот она, лежит рядом. Конечно, девочке было от этого очень трудно и одиноко. Но стоит помнить, что часто родственникам, пожалуй, еще тяжелее, чем тем, кто умирает. Они беспомощны, им придется жить с этой предстоящей разлукой, с пустотой.

— В последние часы жизни родственники становятся особенно нужны?
— Родственники нужны, но не их навязчивая любовь, а взаимная, как это было раньше, в обычной жизни. Представьте, что вы сидите возле камина, молчите, может быть, читаете книгу, просто пребываете вместе.

— А как чувствуете себя вы?
— Глубоко переживаю и стараюсь облегчить страдание человека, пока он жив, сижу с ним или с ней… Но, когда человек умер, за него можно лишь молиться.

Отрывки; источник

Saturday, November 25, 2017

Quick and Tidy! — Sengi, Africa

NHK про мышек-чистюль:

Tiny, round-eyed Sengis are a rare mammal found in the African savannah. They create complex trails that are exactly like the roads humans build. The trails protect them against predators. If a Monitor lizard approaches, Sengi will take off in a flash. By speeding along the straightaway and making sharp turns, Sengi will quickly outdistance its pursuer and dart through a T-intersection to hide. Sengis also use the trails to raise their young, the most adorable little creatures ever to appear on Darwin's Amazing Animals. This episode takes a look at these fascinating creatures that spend their entire lives on the road.
source

Watch the video
Available until December 23, 2017

* * *
A tale of an orphaned elephant shrew

In this story, a lone young elephant shrew has to fend for herself in the middle of the African plains. Also known by its African name ‘sengi’ and related to aardvarks, hyraxes, sea cows and even elephants this tiny mammal must survive in a world beneath the feet of some of the largest animals on earth.
Unlike most small mammals the sengi does not construct burrows for protection and shelter but instead rests for only 2-3 minutes at a time. The key to survival and the attribute that allows it to sidestep the titans of the African plains is incredible speed, constantly racing through the miniature jungles of the Savannah’s grasslands.
To avoid battling through dense grass the sengi constructs networks of tiny trails through the undergrowth. It does this by biting off stray twigs or leaves that block its path and ‘sweeping’ the trail free of loose debris using its legs and sometimes its forehead. The sengi spends as much as half its waking hours maintaining neat and tidy trails. Without these tracks the sengi could not survive. It uses them to rapidly navigate through its territory and to escape from predators.

Not only does it use its powerful hind legs for running but sengi are capable of jumping vertically over three times their body length. This helps them catch those insects that are a little harder to reach. Sengis love to eat insects, especially termites and ants. These make up almost 75-99% of their diet.

After only a single day a new-born sengi is able to walk and is extremely independent. The scent glands of a sengi are in the soles of its feet and parents allow their young to climb on their back and vigorously rub their feet onto the fur. This transfers a scent creating a ‘family’ odour. Adult sengi distribute this odour throughout their territory by sand-bathing and rolling which allows their young to learn the routes of their trails.

Instinctively the young sengi discovers its talent for good house-keeping and begins a clean-up operation. It is this combination of autonomy, orderliness and agility that allows the sengi to survive in the treacherous African grasslands.

Tuesday, October 17, 2017

Sean Hughes (1965-2017): 'I know how boring funerals can be'

Sean Hughes, who has died aged 51, was one of the most important figures in the evolution of modern long-form standup comedy.

- Sean Hughes obituary (Oct. 16 2017)

* * *
'Charming, soulful, a proper comic': Sean Hughes tributes - & some of his jokes:

• Everyone grows out of their Morrissey phase … except Morrissey.

• These born again Christians, they come to your door and go: “Would you like to invite Jesus into your house?” You go: “Yeah, but you can wait outside.”
• I don’t know whether it’s because I’m a man or because I was brought up a Catholic. But sometimes I find the whole idea of sex repulsive and at other times I’d gladly stick my penis up a drain.

• I thought when I was 41, I would be married with kids. Well, to be honest I thought I would be married with weekend access.

• What the fuck do gardeners do when they retire?

• I failed my driving test for stalling. The instructor said: “Just get into the fucking car.”

• I was a rebel. I used to rebel against my parents. What I used to do is, when they went to the shops, I’d run upstairs and turn the immersion heater on for an hour.

* * *
Sean Hughes: My family values

Mum was from Cork and Dad was from Dublin and they met on a London bus. Mum did that classic thing and came over to train as a nurse but it didn’t work out. I was born in Archway but when I was six we moved to Dublin and lived with Dad’s mum. Dad got work in the telephone exchange and stayed doing that all of his life, although he was a driving instructor too.

I had a little cockney accent and this was the early 70s at the height of the Troubles and people in Ireland didn’t like British people. I got a lot of stick, like “shut up, you Brit” and I felt like an outsider from very early on.

Later we moved to Firhouse, a grey suburb on the edge of Dublin and that meant another new school. When I was introduced to the class, someone stuck their tongue out at me and I thought, this is not going to be good. Secondary school was godawful. Around that time it was OK for kids to be punched in the face by teachers.

I have two brothers and I am the middle child. My older brother, Alan, is a year and five days older while there is six years between me and Martin. Alan and I shared a room but that was through necessity rather than choice. I didn’t have that much to do with my brothers as I was a bit of a loner.

It was a very male household and I think that was hard for my mum. There wasn’t a lot of tenderness. I wish I had a sister in many ways. I was very shy with girls and didn’t really understand them. They were a different species.

School bored me and I thought about joining the army – even the priesthood at one point. Anything to get away. When I was about 14, I saw Richard Pryor Live in Concert on TV and thought, that is what I want to do.

My older brother was good with figures and went on to be an accountant and my younger brother was good at sport, but my parents didn’t know how to pigeonhole me. I was from a poor working-class family and I wanted to do standup. They felt I had delusions of grandeur. I worked part-time in a supermarket and when they offered me a full-time job my parents couldn’t understand why I didn’t take it.

I think everyone’s relationship with their family has ups and downs. As you get older, you realise how hard it is to bring up kids. My parents got on and did that and, really, I don’t think you can ask for more. It wasn’t a bad upbringing but I wanted more out of life and I was kind of annoyed at times that they didn’t want that too.

My mum is a clever and fiercely independent woman but she had any ambition taken away from her. I wish she had had the opportunity to do more but she had three kids and my dad to look after. When my dad died four years ago she was in bits as he was the love of her life.

I feel sorry for my mum that all three of us have left Ireland. One brother is in Australia, the other is in Liverpool. We have abandoned her but we have to stand on our own two feet.

Both my brothers have two kids and I haven’t gone that way so that makes me different. I have lived on my own for most of my life and I am very happy. I don’t think I am cut out to get married and have kids. I am quite selfish and like to do things my way. I like being around children and find them charming but I am 49 now and wouldn’t want to be a 60-plus dad when they want a game of football and you can barely walk. My best friend has two kids and I think both of us would like aspects of each other’s lives.

- source (Apr. 2015)

* * *
"Death" by Sean Hughes

I want to be cremated

I know how boring funerals can be

I want people to gather

meet new people

have a laugh, a dance, meet a loved one.

I want people to have free drink all night.

I want people to patch together, half truths.

I want people to contradict each other

I want them to say “I didn’t know him but cheers

I want my parents there,

adding more pain to their life.

I want the Guardian to mis-sprint three lines about me

or to be mentioned on the news

Just before the “parrot who loves Brookside” story.

I want to have my ashes scattered in a bar,

on the floor, mingle with sawdust,

a bar where beautiful trendy people

Will trample over me… again

Taken from Sean’s Book by Sean Hughes, published by Pavilion in 1993 - source

Wednesday, October 11, 2017

Нина Михайловна Шульгина/ Translator Nina Shulgina (1925-2017)

Нина Михайловна Шульгина (pод. 28 сентября 1925) — филолог, переводчик с чешского и словацкого языков, литературный критик, редактор журнала «Иностранная литература» (1977—1987).

Родилась в Москве, окончила романо-германское отделение филфака МГУ. Член Союза Писателей с 1985 года.

Муж, Михаил Владимирович Фридман (1922, Новые Драгушены, Бессарабия — 2006, Москва) — советский и российский литературовед, прозаик, поэт и переводчик, специалист по румынской литературе.

Дочери: Ирина Шульгина (род. в 1951 году) – литератор; Лидия Михайловна Шульгина (1957 — 2000) — художник, скульптор, иллюстратор [на фото слева Нина Михайловна на вечере её памяти].

В переводах Н. М. Шульгиной выходили произведения следующих авторов: М. Вивега, И. Климы, Л. Фукса, Е. Малити-Франевой.

Лауреат Премии Павла Орсага Гвездослава, присуждаемой Союзом словацких писателей зарубежным переводчикам, Премии «Золотое перо» Профкома литераторов при изд-ве «Художественная литература» за перевод трилогии «Мастера» Винцента Шикулы, Премии журнала «ИЛ» за перевод романа Душана Митаны «Конец игры».
источник

* * *
Журнал ИЛ:
9 октября 2017 года скончалась Нина Михайловна Шульгина: переводчик, критик, лауреат многих литературных премий, как российских, так и словацких.

Именно она открыла русскоязычному читателю Милана Кундеру (а наш журнал опубликовал ее переводы нескольких романов и других произведений).

Переводчик, критик, лауреат словацкой премии имени О. П. Гвездослава [1984], литературной премии «ИЛ» [1987] и премии «ИЛлюминатор» [2006], обладатель Памятной медали Союза словацких писателей [2006].
Работала в нашем журнале.
В ее переводе издавались многие произведения чешских и словацких писателей, в том числе В. Шикулы, Р. Слободы, П. Яроша, Д. Митаны, Л. Фелдека, И. Климы, М. Кундеры [в частности, Собрание сочинений в 4-х тт., 2012], М. Вивега и др. Опубликована также книга И. Лангера «Девять врат. Хасидские таинства» [2011].

В «ИЛ» в ее переводе были напечатаны романы М. Кундеры «Шутка» [1990, № 9, 10], «Невыносимая легкость бытия» [1992, № 5, 6], «Бессмертие» [1994, № 10], глава из его романа «Жизнь не здесь» [2007, № 10] и эссе «Мой Яначек» [2009, № 12], романы М. Вивега «Лучшие годы - псу под хвост» [1997, № 4], «Летописцы отцовской любви» [2000, № 6], «Игра на вылет» [2007, № 1], «Ангелы на каждый день» [2011, № 2].

* * *
Радио Свобода // январь 2006

Андрей Шарый: Человек дня Радио Свобода 20 января [2006] — Нина Шульгина, лауреат премии «Иллюминатор» за заслуги в области перевода и исследования зарубежной литературы, учрежденной журналом «Иностранная литература».

Нина Шульгина — богемист, переводчик с чешского и словацкого языков. В ее переводах в России появилось большинство произведений знаменитого чешского писателя Милана Кундеры. Самое известное из них — роман «Невыносимая легкость бытия» — переведен Шульгиной «в стол» и опубликован в журнале «Иностранная литература» лишь в начале 90-х годов. Первая публикация запрещенного прежде в Советском Союзе Кундеры, в конце восьмидесятых годов тоже вышла в ее переводе. Среди других переводческих работ Нины Шульгиной — проза Винсента Шикулы, Петера Яроша и еще одного популярного современного чешского писателя Михала Вивега.

О человеке дня Радио Свобода говорит богемист, филолог и переводчик Александр Бобраков-Тимошкин:

Начну с эпизода почти уже 10-летней давности. Мы, группа студентов-богемистов филологического факультета МГУ, как-то пришли на организованную посольством Чехии беседу о проблемах перевода чешской литературы на русский язык. Еще перед началом дискуссии наш преподаватель подвел нас знакомиться к одной из участниц собрания: «Это Нина Михайловна Шульгина. У нее я учился переводу». Собственно никаких рекомендаций больше было не нужно. Перед нами была легенда художественного перевода. Каждый из нас, так или иначе, учился на ее работах.

Конечно, талант Милана Кундеры признан всем миром. Книги его, в том числе и те, что были написаны на чешском языке, — достояние, прежде всего, мировой культуры. Но по-русски научила говорить героев Кундеры именно Нина Шульгина. Ей принадлежит без преувеличения половина того успеха, которым пользуются в России книги Кундеры. Выросло уже новое поколение читателей, не столь знакомое с актуальным политическим контекстом создания этих книг, а интерес и любовь к ним не ослабевают. Каждый, кто читал Кундеру, может себе представить — сколь сложна была задача переводчика бессмертия смешных любовий и других текстов этого писателя. Шульгина не просто справилась с этой задачей с честью, ее работы над переводами Кундеры можно назвать настоящим творчеством, а текст русского Кундеры — гениальными оригиналу.

Здесь я бы хотел отметить и то, что Нина Шульгина, по сути, опередила время, начав переводить Кундеру не на гребне интереса к его творчеству, а тогда, когда само имя писателя-эмигранта было под запретом во всем социалистическом лагере. Уже в те годы чувство истинной литературы позволило ей разглядеть в писателе — изгое будущую звезду первой величины.
В последние годы помимо Кундеры Нина Шульгина работала над переводами чешского писателя нового поколения Вивега. Он представляет собой то живое, что есть в современной чешской литературе. И вновь Нина Шульгина была тем, кто открыл его для России.

Каждый из нас, коллег Нины Шульгиной, конечно, мечтает о том, чтобы литературу и культуру небольшой страны Чехии знали и любили многие. Нина Шульгина из тех, благодаря кому эти мечты воплощаются в реальность.

источник

Friday, September 22, 2017

Swedish nature lover Pontus Jansson

Master stone stacker Pontus Jansson

Pontus Jansson is a Swedish nature lover who has mastered the art of balancing rocks and creates stunning impromptu-installations with his skill.

For Jansson, it is a kind of meditation.

He posts his works on Instagram, where they are admired by thousands.

see DW video

Tuesday, September 19, 2017

Я был ребенком грустным и простым…Франсис Жамм/ Francis Jammes (1868—1938)

Эпиграф:
«Но я читаю другого поэта, который и не в Париже живет, совсем, совсем другого поэта.
[Имеется в виду французский поэт Франсис Жамм, бóльшую часть жизни проведший в своих родных Пиренеях].
Который звенит, как колокол в чистый день.
Счастливого поэта, который рассказывает про свое окно и про стекла книжных шкафов, задумчиво повторяющие милые одинокие дали.
Вот каким поэтом мне хотелось бы стать; он так много знает о девушках, и я тоже знал бы о девушках много. Он знает о девушках, которые жили сто лет назад; и неважно, что они умерли, раз он все о них знает. Это главное.
Он выговаривает их имена, тихие имена, стройно выписанные длинными, старинно петлистыми буквами, и повзрослевшие имена их старших подруг, в которых звенит легкий призвук судьбы, легкий призвук беды и смерти.
Быть может, в бюро красного дерева хранятся у него их пожелтелые письма и разрозненные листочки из дневников, где описаны дни рожденья, пикники, дни рожденья.
И кто знает, нет ли в пузатом комоде у него в спальне ящика, где лежат их весенние платья; белые платья, обновленные на Пасху, кисейные, в мушках, собственно, летние, но терпенья не было дожидаться».

- Райнер Мария Рильке. Записки Мальте Лауридса Бригге (1910)

* * *
Франсис Жамм — французский поэт.
Учился в По, затем в Бордо.
Служил помощником нотариуса.

Я очень мало учился латыни —
Всего три месяца с чем-то... Ныне
Тужу, что учился латыни мало.
Что делать? Бедная мать желала,
Чтоб я служил у купца иль банкира...
Она, как умела,
Хотела
Мне счастья и мира...
Мир и любовь ее памяти!
(перевод Юрия Марра)

Его публикации заметили Малларме и А. Жид.
С 1895 года целиком посвятил себя литературе.

Ты полагаешь, в двадцать восемь лет
Приятно сознавать, что ты поэт?

Имея десять франков в кошельке,
Я в страшной нахожусь тоске...
(перевод Бенедикта Лившица)

В 1901 году познакомился и сблизился с Клоделем, в 1905 году под его влиянием обратился в католичество, что нашло глубокое выражение в стихах и прозе.

В 1928 году познакомился с Полем Валери. Переписывался с Клоделем, А. Жидом, Реми де Гурмоном, другими символистами. Был близок к кругу издательства «Меркюр де Франс», в котором обычно и печатался.
При этом последовательно оставался провинциалом, стремился к простоте переживания и выражения, что во многом определило интерес к его стихам самых разных ценителей.

* * *
Реми де Гурмон. Франсис Жамм 

Впервые: Le Livre des masques (Paris, 1896). 
Русский пер. E. Блиновой и М. Кузмина впервые: Р. де Гурмон. Книга масок (СПб., 1913). Печатается по этому изданию в новой орфографии; также изменено устаревшее написание фамилии поэта («Жамэс»).
Р. де Гурмон (1858–1915) — французский писатель, журналист, эссеист, виднейший критик символистского направления.

Вот буколический поэт. В нем есть Вергилий, кое-что от Ракана и кое-что от Сегре. Подобных поэтов встречаешь очень редко. Для этого нужно уединиться в старом доме на опушке леса, огражденного кустарником, среди черных вязов, морщинистых дубов и буков с корою нежною, как кожа любимой женщины. Здесь не стригут траву, не делают никаких газонов, чтобы создать впечатление бархатной кушетки. Ее косят, и быки радостно едят душистое сено, стуча об ясли своими кольцами. В этом лесу каждое растение имеет свои особенности, свое имя.

В лесу медунка есть с цветочком лиловатым,
С листом мохнатым и зеленовато —
Серым, с белым крапом и шершавым, —
Там надпись есть церковная уставом.
Жерухи много там, чтоб бабочкам резвиться,
Прозрачных изопир и черной чемерицы,
И гиацинты есть, их раздавить легко,
И жидкость липкая блестит, как молоко...

Это отрывок из «Месяца Марта», маленькой поэмы, написанной Франсисом Жаммом для «Альманаха Поэтов» прошлого года, похожей на фиалку (или аметист), выросшую у изгороди среди первых улыбок весны.

С тою же уверенностью и тем же мастерством Жамм рассказывает о крестьянских мартовских работах.

Зимний корм скота уж на исходе,
Телок в луг не гонят при погоде,
Большеглазых телок лижет матка,
В свежем корме нету недостатка.
Два часа на прибыль без минутки;
Вечера теплы; плетясь лениво,
Козьи пастухи задули в дудки;
Идут козы, позади собака
Бьет хвостом; всегда готова драка.

Во Франции нет в настоящее время другого поэта, способного нарисовать такую ясную, правдивую картину с помощью простых слов и фраз, похожих на непринужденную болтовню, но в то же время как бы случайно образующих стихи, законченные и чистые.

Когда у нас появится полный календарь (вероятно, это случится когда-нибудь), написанный в таком же патетически-простом тоне, можно будет к разбросанным томам, составляющим всю французскую поэзию, прибавить еще одну незабвенную книгу.

Первые свои стихи Франсис Жамм выпустил в 1894 году. Ему было тогда, вероятно, около 25 лет [26 лет], и жизнь его была такою же, какой она осталась до сих пор. Он жил одинокий, в глубине провинции, поблизости к Пиренеям, но не в самых горах [на фото внизу справа Ф. Жамм с матерью].

Поля желтеют, сильно пахнет мятой,
Ручей поет в ложбине сыроватой;
Тропинки те, где ранним Октябрем
Летают по ветру листы каштанов…

Селения рассыпаны везде:
На склонах, на вершинах и на дне;
В долинах, на поле, вдоль берегов,
Вдоль гор, дорог и близко городов.

Там колоколенки вдали видны,
На перекрестках там стоят кресты,
Стада там ходят с хриплыми звонками,
Бредет пастух усталыми ногами.

Уж красноглазых голубей над просом
Заметить можно между серых туч;
От холода журавль защелкал носом,
Как будто повернули ржавый ключ.

Вот в отрывочных и эскизных стихах тот пейзаж, среди которого сложились впечатления поэта. Ловя и отражая, прежде всего, настроение минуты, он не боится никаких повторений: бледными оттенками он варьирует подробности жизни, столь им любимой. Но зато сколько у него трогательных видений! Какая красивая фантазия! Как легко слова слагаются у него в стих завидной свежести!

Он знает, что родные пейзажи оживают под его взглядом и дубы говорят трепетом своей листвы.

Уже давно пора во имя справедливости увенчать славой этот талант. Будем для собственного нашего удовольствия почаще вдыхать аромат его поэзии, которую он сам назвал поэзией белых роз.

* * *
Илья Эренбург. Франсис Жамм

Впервые: Поэты Франции 1870–1913. Переводы И. Эренбурга (Париж, 1914). 
Печатается по этому изданию в новой орфографии, с сохранением авторской пунктуации.

Ф. Жамм родился 2-го декабря 1868 г. в деревушке Турме в Пиренеях.

Дед его, искатель приключений, в молодости покинул родину и уехал на Антильские острова. В детстве Жамм часто слышал рассказы домашних о нем, и с любопытством глядел на сундук из камфарного дерева и на яркие ткани, привезенные дедом из путешествия. Эти воспоминания вместе с картинами родной природы и первыми религиозными ощущениями Жамм пронес через все свое творчество.

Уехав в Бордо учиться, Жамм там начал писать стихи, кончив колледж вернулся обратно в Пиренеи, в маленький городишко Ортез.

Здесь в 1888 г. он издал свой первый сборник стихов. Книга критиками была встречена насмешками, поэта, в необычно резко реалистических выражениях говорившего о жизни деревни, обвиняли в «невежестве» и «прозаичности».

Только через несколько лет, после «Одного дня», критика должна была признать в Жамме поэта выдающегося и своеобразного.

Действительно, вряд ли кто за последнее время умел так близко и непосредственно подойти к природе, в родимых полях и реках найти не фон для своих «сложных переживаний», а свое, особой жизнью сильное.
Во втором сборнике Жамма, рядом с грустными и прозрачно ясными элегиями, звучат впервые религиозные мотивы, «четырнадцать молитв», в которых Жамм через крепко любимую землю, подобно пару весенних полей, легко восходит к небу.
Третья книга Жамма «Le Triomphe de la Vie», вызвала особенно много нападок со стороны «эстетов». Жамм решился затронуть здесь положительно «запретные» темы, поставив эпиграфом к книге «И это жизнь!».

Около 1905 г. в душе поэта произошел решительный поворот в сторону религии и церкви.

Собственно говоря, с детства религиозно настроенный, с душой покойной и ребячески ясной, Жамм легко и прямо пришел к церковной паперти. Его книга «Clairières dans le Ciel» захватывает восторгом человека, нашедшего великую правду. Это восторг сердца, раненного плугом Господа, но ощущающего уже семена примирения и любви.

*
Я читал романы, сборники стихов,
Писанные умными людьми в Париже.
Ах, они не жили у моих ручьёв,
Где бекас купаясь шелестит и брызжет.

Пусть они приедут поглядеть дроздов,
На пруду опавшие сухие листья,
Маленькие двери брошенных домов,
Ласковых крестьян и уток серебристых,

И тогда, с улыбкой трубку закурив,
От тоски своей излечатся наверно,
Слушая глухой пронзительный призыв
Ястреба, повисшего над ближней фермой.

Жамм живет постоянно в Ортезе и не выносит больших городов. Его жизнь просветленная и цельная привлекала к нему многих друзей, среди которых были Самен, Герен и Карьер.
Влияние Жамма на молодых поэтов сильно и благотворно, оно помогает им освободиться от литературных условностей. Целое поколение (см. стихи Вильдрака, Кроса, А. Жана и др.), выросло на любви к поэзии Жамма.

Кроме стихов Жамм написал прелестную «Историю зайца», несколько повестей о девушках, живших в усадьбах 30-х годов, пьесу «Заблудшая овца» и др.

По-русски см. Стихи и проза Франсиса Жамма, переводы И. Эренбурга и Е. Шмидт Москва 1913- (около 30 стих. «История зайца» и др). Р. де-Гурмон, Книга Масок; статья Крючкова в «Очарованном Страннике» 1913 — Крючков готовит книгу переводов Жамма.

* * *
Димитрий Крючков. Церковь в листве (Франсис Жамм)
Впервые: Очарованный странник. Альманах интуитивной критики и поэзии. № 2 (СПб., 1913). Печатается по этому изданию в новой орфографии, с сохранением авторской пунктуации.
Д. А. Крючков (1887–1938) — поэт, переводчик, критик, примыкавший к эгофутуристам, автор сб. «Падун немолчный» (1913) и «Цветы ледяные» (1914). В 1923–1933 находился в заключении в Сиблаге как «организатор и руководитель католических общин Ленинграда», в 1937 г. был вновь арестован и расстрелян. 
В публикуемой статье сказалось характерное для Крючкова тех лет тяготение к религии, христианскому пантеизму, монашеству. Планировавшаяся автором книга переводов из Ф. Жамма в свет не выходила.

Такой странный поэт, приемлемый искренно и горячо немногими сердцами, влюбленный в ритм обыденного, в постоянную, вечную, нескончаемую смену сельских работ, набожный католик, верный, преданный сын римской Церкви.

Медленным, величавым, размеренным стихом поет он пахаря и жнеца, его спокойную, мерную жизнь.
«Мой ритм движется подобно волне спокойной иль поступи толпы тяжелой, медленной и богомольной»
[Отдельные строки цитируются по переводу И. Эренбурга и Э. Шмидт; цитаты из книги «Христианские георгики» переведены мною в прозе. Мною же подготовляется стихотворный перевод этой книги к ближайшей осени.].

В предисловии к русскому изданию стихов Жамма в переводе И. Эренбурга и Э. Шмидт автор говорит о поэтах «чья муза напоминала ярмарочную акробатку, у которой лопаются штаны под аплодисменты собравшихся на состязание». И действительно, это очень меткое сравнение могло прийти в голову лишь тому, кто славит простую, сельскую жизнь, у кого ангелы не походят на Ботичеллиевские воздушные тени. Нет, ангелы — жнецы, здоровые, румяные, крылатые посланники, небесные помощники благочестивого селянина — вот мир Жамма, мир душистых сумерек, благодатных утр, тихих звездных ночей, отдыха заслуженного тяжким, неустанным дневным трудом.

Я был ребенком грустным и простым… говорит он.
Грусть и простота — вот основные черты его творчества.
Грусть Жамма не печаль, не безнадежность, а торжественная закатность, воспоминание ароматное о прошлом, и зреющая, неколебимая надежда на Будущий День. Молитвы его родились в темных хижинах, у пылающих очагов, у стад бредущих по горам, в таинственных, душистых лесах. Он видит Рай так, как мы — повседневность; для него это — реальность, не красивый миф городских людей, а подлинное, божественное жилище, неувядающая прелесть. И он говорит о нем:

И сделай, Господи, чтоб я в него вошел
Как много поработавший осел,
Который бедность кроткую несет
К прозрачной чистоте небесных вод.

Поэта радует смена времен года, — сельские работы и церковные праздники сливаются в какой-то любимый, благодатный круг.

* * *
Жамм (Jammes), Франсис (2.XII.1868, Турне, — 1.XI.1938, Аспаррен) — франц. поэт.

Р. в семье чиновника, в Рурнэ, в Верхних Пиренеях.
По окончании училища служил делопроизводителем у нотариуса.

В 1891 Жамм дебютировал "Шестью сонетами" (Six sonnets), за которыми почти ежегодно следовали маленькие сборники его стихов.
Стал поэтом франц. провинции, воспевал уединенные сел. уголки, их простых обитателей, жизнь в тесном единении с природой.
С 1896 произведения Ж. систематически выпускало изд-во "Mercure de France", которым руководила группа символистов во главе с Реми де Гурмон и Гюстав Каном.
Принципы своей поэтики Ж. раскрывает в "Поэзии" (Poésie, 1901), где заявляет: «Форма моих стихов определена моими ощущениями».

В своих произведениях, написанных прекрасным по чистоте и музыкальности языком, Ж. выражает свою любовь к простому и наивному, чувство слитности с миром, проникнутым для Ж. "божественным началом", которому он смиренно поклоняется. Ж. сам подчеркивает связь своей поэзии с молитвой:
«Господи, ты призвал меня среди людей. И вот я здесь. Я страдаю и люблю. Я говорю голосом, к-рый Ты дал мне. И пишу словами, которым научил ты моих отца и мать, передавших мне их».

Отрывки; источник

Избранные стихотворения Ф. Жамма

Tuesday, September 12, 2017

В России усиленно грызут семечки и друг друга/ history - 1917

Владимир Марковников, выдающийся русский химик-органик - Петроград - 22.11.16
До боли возмущаешься людьми, в руках которых, может быть, судьба всего будущего. Честолюбие, власть, положение — для них все. Им приносится в жертву общее благополучие, честь и доброе имя. Никогда, кажется, я не питал такого отвращения ко всем «сферам». А они продолжают веселиться и жить, как будто ничего не бывало. Шальные деньги пускаются по ветру, как пыль. Глядя на них, заражаются все слои населения, и нажива во что бы то ни стало, ни перед чем не останавливаясь, как зараза, захватывает всех. Деморализация простого народа идет гигантскими шагами. Чувствуется, как наша несчастная Россия каким-то демоном влечется к ужасной катастрофе.

Александр Жиркевич, общественный деятель, писатель, публицист - Москва, Мясницкая улица - 05.12.16
Москва. Приехал лечиться на короткое время, а уже скучно, сиротливо мне без обычной работы в симбирских госпиталях и тюрьмах, и я, проснувшись по обыкновению рано, сидя в отвратительно грязном и дорогом номере меблированных комнат на Мясницкой, коротаю время за писанием дневника. Слякоть, трескотня, звонки трамваев, рев автомобилей, толпа, вспышки электричества — все это не гармонирует с моим настроением: я за эту войну, как сова, привык прятаться от шума, света, людей... А тут содом и гоморра, точно войны и нет!

Николай Покровский, минист иностранных дел - Петроград - 20.02.17
Заседания конференции сопровождались бесконечными обедами и приемами. Началось с блестящего обеда и раута в Министерстве иностранных дел. Затем эти приемы продолжались ежедневно, так что делегаты пришли в полное отчаяние и за то, что потеряли массу времени, и за свои желудки. «Где же этот голод в России, о котором так много говорят?» — восклицали они. ...Все эти обеды и ужины произвели на делегатов неважное впечатление. Положим, за границею к этому привыкли. Но такой вакханалии, как у нас, я думаю, нигде не было.

Василий Кравков, военный врач - 7-й Сибирский армейский корпус - 22.02.17
Прекрасная зимняя погода. Ели отличные блины. Публика мучается водочным голоданием. И слава Богу: меньше будет безобразий!

Андрей Евгеньевич Снесарев (1865-1937; русский военачальник, военный теоретик, публицист и педагог, военный географ и востоковед, действительный член Русского географического общества) - Тысменица - 29.03.17
Московские купцы Морозов, Дербенев, Журавлев, Мельников, Некрасов (сибиряк) сидят в ложе на скачках (у каждого — больше 10 млн). Европейски образованны. Говорят великому князю (Николаю Михайловичу): «Вы не спешите кончать войну, дайте нам еще нажиться».
источник

Андрей Снесарев - Тысменица - 25.03.17
Я — боевой офицер и Георгиевский кавалер. Ложь, лицемерие и скрытность мне чужды. Теперь там (на родине) не так легко: много страданий, сомнений, горя, труда. Ангел смерти, получивший наряд доложить о сумме чувств, сказал бы: «Крылья мои сломаны, ноша слишком тяжела». Мы стоим особо. Мы с головой ушли под воду, как в час наводнения, и остается на поверхности бунтующего моря один штык. Там «жертвы революции» вызывают кортеж, флаги, одобрение толпы, а мы помрем. В первые часы нашей смерти разве ветер обласкает холодеющее тело, а затем — скромный холм, и путник не догадается потом, кто лежит под холмом и чем наполнялось когда-то горячее сердце. Этой скромной смертью мы и горды; ни почестей, ни рекламы нам не надо. Будем же крепкой семьей, возьмем крепко друг друга за руки и выполним свой ратный долг перед нашей великой страной.
Коломыя - 11.02.17
В беседах с генералами и офицерами часто слышу суждение, которым порой торгуют и на котором делают карьеру, что у нас, дескать, грубость и наглость отождествляют с большим характером. Вместе с тем они же согласны со мной, что грубияны чаще всего трусы, а дерзость служит им ресурсом, заменяющим отсутствующее нравственное влияние.

Иван Бунин - по пути в гостиницу «Европейская» Николаевский вокзал, Петроград - 30.03.17
Я приехал в Петербург, вышел из вагона, пошел по вокзалу: здесь, в Петербурге, как будто еще страшнее, чем в Москве, как будто еще больше народа, совершенно не знающего, что ему делать, и совершенно бессмысленно шатавшегося по всем вокзальным помещениям.

Невский был затоплен серой толпой, солдатней в шинелях внакидку, неработающими рабочими, гулящей прислугой и всякими ярыгами, торговавшими с лотков и папиросами, и красными бантами, и похабными карточками, и сластями, и всем, чего просишь. А на тротуарах был сор, шелуха подсолнухов, а на мостовой лежал навозный лед, были горбы и ухабы. И на полпути извозчик неожиданно сказал мне то, что тогда говорили уже многие мужики с бородами:
— Теперь народ, как скотина без пастуха, все перегадит и самого себя погубит.

Питирим Сорокин, приват-доцент Петроградского университета, редактор газеты «Воля народа» - Петроград - 08.04.17
Сегодня вечером была моя очередь выступать в качестве главного редактора «Дело народа». Газета ушла в печать около трех часов ночи, а я, как обычно, отправился домой пешком. Улицы не так переполнены ночью, и легче увидеть перемены, произошедшие в Петрограде за месяц революции. Картина не из приятных. Улицы загажены бумагой, грязью, экскрементами и шелухой семечек подсолнечника, русским эквивалентом скорлупы арахиса, выполняющего ту же роль в Америке. Разбитые пулями окна многих домов заклеены бумагой. По обеим сторонам улицы солдаты и проститутки вызывающе занимаются непотребством.
— Товарищ! Пролетарии всех стран соединяйтесь. Пошли ко мне домой, — обратилась ко мне раскрашенная девица. Очень оригинальное использование революционного лозунга!

Труд и воля - 23.05.17
Свобода пьянства
Необходимо принять решительные меры. Усиливается народное пьянство. В Петрограде неосмотрительно выдаются разрешения на покупку денатурата, в том числе солдатам. Процветает продажа ханжи [ханжа - напиток на основе денатурированного спирта, лака или политуры пользовалась спросом в городах, где держать самогонный аппарат было опасно] и политуры. Повышенные заработки открывают соблазн покупать за бешеные цены припрятанные лавочниками коньяк и вина. В столице пока что дело ограничивается уличными дебошами и усилением краж. В провинции дело обстоит хуже. В Мценском уезде перепилась, дорвавшись до разгромленных ею винных складов, запасная воинская часть, два дня после этого безобразничившая в уезде, грабя усадьбы, сжигая заводы и дома.
источник

Питирим Сорокин - Петроград - 05.07.17
Жизнь в Петрограде становится все труднее. Беспорядки, убийства, голод и смерть стали обычными. Мы ждем новых потрясений, зная, что они непременно будут. Вчера я спорил на митинге с Троцким и госпожой Коллонтай. Что касается этой женщины, то, очевидно, ее революционный энтузиазм — ни что иное как опосредованное удовлетворение ее нимфомании.

Василий Кравков, военный врач - Подгайцы - 06.07.17
В России усиленно грызут семечки и друг друга, да захлебываются в бездонном море словоговорения…
Политические недоросли и всевозможные аферисты «правят бал» на Руси, готовые взять ее на шаром. Торжество ничем не сдерживаемых наглости и бесстыдства. А что будет, когда по объявлении демобилизации да хлынут две волны в нетерпеливом устремлении к себе на родину: наши и неприятельские военнопленные?! Всяких бед надо будет ожидать, конечно, от наших готтентотов, когда они в озлоблении неудачами войны, нагальванизированные разлагающими лозунгами, все эти забравшие власть «обиженные и униженные», измаявшиеся в тяготах и лишениях, как саранча набросятся на железную дорогу, которую в несколько дней приведут в полное бездействие. Как нам, «буржуям», придется тогда отсюда выбираться?!

07.07.17 Пишут в газетах и рассказывают очевидцы, прибывшие из тыла, что Петроград, Москва и другие российские города все засыпаны шелухой семечек, которые усиленно грызутся российскими митингующими «гражданами», утопающими в кучах не убираемого навоза, отбросов и экскрементов. Подлинная «демократизация»!

Николай Врангель - Петроград - 12.07.17
Петроград все больше стал походить на деревню — даже не на деревню, а на грязный стан кочующих дикарей. Неряшливые серые оборванцы в шинелях распашонками все более и более мозолили глаза, вносили всюду разруху. Невский и главные улицы стали беспорядочным неряшливым толкучим рынком. Дома были покрыты драными объявлениями, на панелях обедали и спали люди, валялись отбросы, торговали чем попало. По мостовой шагали солдаты с ружьями, кто в чем, многие в нижнем белье.

Часовые на своих постах сидели с папиросами в зубах на стульях и калякали с девицами. Все щелкали семечки, и улицы были покрыты их шелухой. В бывших придворных экипажах, заложенных исхудалыми от беспрерывной гоньбы придворными лошадьми, катались какие-то подозрительные типы. В царских автомобилях, уже обшарпанных, проезжали их самодовольные дамы.

Труд и воля - 25.08.17
Петроград без семечек - В непродолжительном времени в Петроград и Москву будет воспрещен ввоз семечек. Эта мера вызвана недостатком производства в текущем году подсолнечного масла. Давно пора. Противно видеть, как взрослые люди по целым дням лущат семечки.
источник

Николай Бердяев - Москва, Большой Власьевский пер., 4
Трагические события, связанные с именем генерала Корнилова, говорят о том, что мы продолжаем жить в атмосфере двусмысленности и мути. Ныне господствующие в русском государстве силы так же не терпят правды и света, как не терпели их силы, господствовавшие в старом строе. Старая власть в последнее время исключительно жила страхом революции; новая власть столь же исключительно живет страхом контрреволюции. Мы и после переворота, который должен был освободить нас, продолжаем задыхаться в мутной лжи. Свобода мысли, свобода слова у нас задавлены.
Слишком ясно для честных людей, что в обвинениях против генерала Корнилова накопилась чудовищная ложь, обман и путаница. И вся Россия должна прежде всего потребовать выяснения истины и правды, которыми нельзя пожертвовать ни во имя чего на свете. Революционная власть так же не может освободиться от большевизма, как власть дореволюционная не могла освободиться от черносотенства. То, что у нас революционная пошлость называет «развитием и углублением революции», питалось ядом большевизма, который лишь в более разреженном виде присутствует и у социал-демократов меньшевиков, и у социалистов-революционеров.
источник

*
Писательница, сотрудница журнала «Новый Сатирикон», газеты «Русское слово» Надежда Тэффи - Петроград - 13.01.17

Письмо: «Как поживаете? У нас ни к чему приступа нет. Мясо - стой в очереди, а уж один мальчишка, говорят, насмерть замерз. Булок булочники не продают. Видно, сами лопают, чтоб им лопнуть. Поздравляю с наступающим Новым годом».

Телеграмма: «Поздравляю Новым годом целую желаю извозчиков и сахару».

Петроград -14.01.17
Вот и Новый год! 1917-й! [см. также]
Наученная горьким опытом девятьсот шестнадцатого, от поздравлений отказываюсь. Подумайте только: ровно год назад мы поздравляли друг друга с девятьсот шестнадцатым! С такой-то гадостью! Это вроде:
— Крепко вас целую и от души поздравляю: у вас пожар в доме и тетка зарезалась.
Я с девятьсот семнадцатым никого не поздравляю.
Но так как человеческий организм требует поздравления в определенные вековой мудростью сроки, то и я поздравляю:
— Поздравляю с тем, что кончился, наконец, 1916 год!
Глупый был покойничек и бестолковый. Злился, бранился, а под конец жития — с голоду, что ли? — о весне залопотал, — такую поднял распутицу (это в декабре-то!), что весь лед в реках осел, и полезло из прорубей невесть что.
Непочтенный был год.

Петроград - 18.04.17
— Вы где, Феня, были?
— На митинге, барыня. Очень страшно было. Один патлатый кричал, чтобы, значит, никто не смел «ты» говорить. Очень страшно. Так уж я тебе, барыня, при гостях-то уж буду стараться «вы» говорить, а то еще тебе достанется. Уж до того-то страшно, что и не произнес!
— Ну, и на чем же вы там порешили?
— А восьмичасовой день порешили. Чтоб работать, значит, от восьми до восьми. Другие-то не поняли. Народищу-то много набралось, прислуг-то несколько тысяч, человек четыреста, не меньше. Так другие кричали, дуры-то, чтоб от девяти и до девяти. Ну а мы настояли на своем. Как, значит, все, так и мы, чтоб от восьми и до восьми, — как говорится, восьмичасовой.

Петроград - 20.06.17
Грызут семечки! Этой тупой и опасной болезнью охвачена вся Россия. Семечки грызут бабы, дети, парни и солдаты, солдаты, солдаты… Беспристрастные, как их принято называть, историки назовут впоследствии этот период русской революции периодом семеедства.
Психиатры обратят внимание на эту болезнь, изучат ее и отнесут, вероятно, к той же категории нервных заболеваний, к какой относят кусание ногтей, различные тики, непроизвольные гримасы и навязчивые жесты. С болезнью этой надо бороться и принять меры решительные и безотлагательные.

Петроград - 05.07.17
Большевики растерялись. Они никак не ожидали того, что случилось. Не ожидали наступления.
Но это не беда, и отчаиваться им нечего. Ведь это вполне соответствует психологии большевизма: большевики никогда не ожидали того, что случалось. Они никогда не чувствовали и не предчувствовали поворотов истории и были лишены всякой политической интуиции до степени редкой и поразительной.
Почти ни одно крупное рабочее движение не было уловлено ими своевременно. Лучшее, что они могли делать, — это примазываться к делу post factum, что ими же самими было определено в 1905 году талантливым термином «хвостизм».

Петроград - 06.07.17
Мне приходилось часто слышать ленинцев на маленьких уличных митингах. Их антураж всегда был трогательно хорош.
Один раз, в знаменитую ночь после милюковской декларации, какой-то большевик на углу Садовой требовал отказа от аннексий и контрибуций. Стоящий рядом со мной молодой солдат особенно яро поддерживал оратора, — ревел, тряс кулаком и вращал глазами. Я прислушалась к возгласам солдата:
— Не надо аннексий! Долой! Ну ее к черту. Опять бабу садить! Долой ее, к черту!
Вот кто поддерживал ленинцев. Опять бабу садить! Солдат искренно думал, что аннексия — это баба, которую собираются куда-то садить. Да еще «опять». Значит, она и раньше сиживала, эта самая аннексия.
В другой кучке центром был высокий солдат-хохол, старательно уверявший, что министров надо выгнать, иначе «хидра реакции поднимет свою холову».
А рядом стояла старуха, утирала слезы и умиленно приговаривала:
— Дай ей Бог, сердешной, пошли ей Господи! Уж намучавши, намучавши…
Все это похоже на выдуманную фельетонную юмореску, но даю вам честное слово, что это слишком глупо, чтобы было выдуманным.

Петроград - 07.07.17
Разве не дискредетировано теперь слово «большевик» навсегда и бесповоротно? Каждый карманник, вытянувший кошелек у зазевавшегося прохожего, скажет, что он ленинец! Что ж тут? Ленин завладел чужим домом [особняк Матильды Кшесинской, захваченный большевиками], карманник — чужим кошельком. Размеры захватов разные — лишь в этом и разница. Ну да ведь большому кораблю большое и плавание.

Ленинцы: большевики, анархисты-коммунисты, громилы, зарегистрированные взломщики — что за сумбур! Что за сатанинский винегрет!
источник

*
Питирим Сорокин, приват-доцент Петроградского университета - 27.09.17 - Петроград
Страна приближается к полной анархии, и у меня нет уверенности в благополучном исходе. Мы продолжаем упиваться словами, резолюциями, закрыв на все глаза. Страна вступила на путь анархии, которую ничто не может удержать. Сведения с мест говорят, что крестьяне устали, перестали бывать на выборах, жаждут порядка, от кого бы он ни происходил. В деревне идет пропаганда монархизма и антисемитизма. Масса уже хочет не слова, а хлеба. Наша революция занималась вместо дела словами. Как царский режим пал благодаря экономике, так же падет благодаря экономике и новый строй. Без денег ничего сделать нельзя, а их у нас нет совершенно. Если случится, что власть перейдет в руки Советов, то погибнет Россия, погибнет революция.

29.09.17 - Петроград
Я должен был ежедневно выносить вид моей жены и друзей, страдавших от голода. Никто не жаловался, наоборот, за веселыми разговорами мы старались забыть о пустых желудках. Ну что же, будем считать это тренировкой характера.

Sunday, September 03, 2017

What yoga poses are and are not

The cult of a yoga pose: what yoga poses are and are not
Dec. 2014

By themselves, yoga practices don’t mean anything; they only become meaningful when you use them as tools to achieve whatever it is that you want to achieve. It’s like your car – no matter how fancy your car is, it’s primary purpose is to get you from point A to point B.

When I tell strangers that the name of my yoga tradition viniyoga, can be translated as “yoga adapted to the needs of an individual”, they say: “Isn’t all yoga like that?” It certainly should be! Yet it often isn’t.

Here is how our understanding of what yoga poses are and aren’t can shape our practice.

1. Yoga poses are TOOLS, not sacred shapes.

In fact, many contemporary yoga poses have been created within the last couple hundred years. The only pose mentioned in the traditional yogic texts is a meditation posture, where you are comfortable and at ease (Patanjali 2.46: Sthiram sukham asanam) . Sure, there is Hatha Yoga Pradipika and other texts that list other poses, but not nearly to the degree of detail and variety that we have in our contemporary yoga culture. It doesn’t make the poses any less valid, it only means that they are not sacred, and shouldn’t be treated as such. It also means that the poses do not have fixed shapes. Yes, we can all recognize the Warrior I pose, but does it have to look that way? Nope.

But the other elements, like what you do with your arms, for example, are entirely up to you. You can use different arm positions to get different structural, physiological and psycho-emotional effects. In the viniyoga tradition we call it “adaptation”.

The bottom line is that we need to emphasize FUNCTION OVER FORM – what you get out of the poses, instead of what they look like. If you think of yoga practices as tools, it matters that you can feel the stretch in your chest and your hip flexors; it doesn’t matter whether or not you can touch your toes when you bend forward – it matters that you can feel relief from pain in your lower back; it doesn’t matter how much time you spend on your mat – it matters that you walk away refreshed and more centered.

2. Yoga poses are PRANA PUMPS, not muscle builders.

We are a bit obsessed with the physical aspect of the yoga practice. There is nothing wrong with wanting to have a strong healthy body, we just got to remember that there is more to us then shapely shoulders and loose hamstrings. Yoga postures are about moving the energy throughout the system, which does help keep it healthy, strong and resilient. The more we learn about our physiology, the more we realize that the prana flow is aligned with our circulation, lymph movement, neuro pathways, and even connective tissue organization.

3. Yoga postures are MEANS, not the destination.

Working on the difficult poses/movements challenges your body in an unusual way and can give you a wonderful sense of accomplishment. Great. Then what? Conquering one pose after another only makes sense if you intend to show off your skills (to your fellow practitioners, on your Instagram page or in a yoga competition). This turns yoga into a performing art that it was certainly not meant to be.

And doing a perfect Chatturanga Dandasana doesn’t make you a better person (neither does meditation, by the way. To quote my teacher once again: “If someone is a jerk and begins to meditate, he will become a very focused jerk.”) We need to put our efforts into context. For example, we can work on difficult yoga poses as a way to overcome our limitations, build better awareness of our bodies, and improve integration between different parts of the system. Then yoga poses become the means of accomplishing our goals, whatever they are, with an eye on the ultimate prize – liberation. We can use yoga practices to free ourselves from physical pain, from mental clutter and from harmful conditioning. Without this backdrop yoga becomes just another form of calisthenics.

We practice yoga for all kinds of reasons: to feel stronger and more limber, to have more energy, to feel more centered, to get more clarity about who we are, to establish a connection to something greater then ourselves – and many, many others. The bottom line is that yoga was developed to serve YOU, the practitioner, and help you live a more full, balanced and happy life.

source

Tuesday, August 08, 2017

Sinead O’Connor: “Mental illness is a bit like drugs"

Singer Sinead O’Connor has sparked fresh concern over her mental health after posting a Facebook video in which she reveals she has wanted to kill herself for the past two years. - source

The Irish songwriter, who has been diagnosed with bipolar disorder, took to the social media site for a tearful confessional recording, opening up about how alone she has felt since losing custody of her 13-year-old son.

In the video, posted from the Travelodge in New Jersey where she says she is now living, the 50-year-old said she suffers from three mental illnesses. “I’m all by myself, there’s absolutely nobody in my life.

“I’m now living in a Travelodge motel in the arse-end of New Jersey.

“[No one] except my doctor, my psychiatrist — who is the sweetest man on earth who says I’m his hero — and that’s about the only f**king thing keeping me alive at the moment. The fact that I’m his bloody hero ... and that’s kind of pathetic.”

O’Connor, who shot to fame in 1990 with the smash hit Nothing Compares 2 U, claims she is being treated “like s***” by family members who are refusing to take care of her.

“It’s like a witch hunt, they are pointing the finger saying ‘see, see this is why’,” she said.

“I’m fighting and fighting and fighting like all the millions of people.

“If it was just for me I’d be gone. Straight away back to my mum ... because I’ve walked this earth alone for two years now as punishment for being mentally f**king ill and getting angry that no one would f***ing take care of me.”

When O’Connor, a mother of four, lost custody of her youngest child, she made suicide threats, warning Ireland’s Child and Family Agency they would have “a dead celebrity on their hands” if they didn’t reverse their decision.

In her latest post, she describes her mental illness as being like “a drug” but said she hopes that by sharing her feelings, she can help others.

“I hope that this video is somehow helpful,” she said.

“I know that I’m just one of millions and millions of people in the world that suffer like I do that don’t necessarily have the resources that I have.”

“I give so much love in my life ... I want everyone to see what it’s like.”

She adds: “Mental illness is a bit like drugs, it doesn’t give a s*** who you are. Equally what is worse is that the stigma doesn’t give a s*** who you are.”

She reveals her suicidal thought, saying: “I have been wanting to go for two f***ing years. I’m a 5’4” little f***ing woman wandering the world for two years by myself.

“Nobody in my f***ing life ... It’s a crime and it should not be acceptable to any man that knows me or claims to love me.”

But she adds that she intends to survive her latest crisis.

“I’m really sad and I shouldn’t be here and I know I’m just one of millions and that’s the only thing that keeps me going,” she said.

“I’m making this video because I am one of millions.

“You’ve got to take care of us ... We are doing our best like everybody else.

“Three f***ing illnesses made me suicidal ... My whole life is revolving around just not dying.

“And I’m not going to die, I’m not going to die but still this is no way for people to be living.

“I’m not doing this for me. I’m staying alive for the people that are doing this to me. If it was me, I’d be gone.”

The thousands of comments from friends and followers on Facebook and Twitter mainly expressed concern for the singer’s well-being and urged her to seek help.

Last May, the singer sparked a police investigation after she went missing after going on a bike ride with friends concerned she may have carried out her threats to take her own life.

O’Connor, who says she has not been back to Ireland for two years, has had recent financial problems and was forced to sell her Irish home in January 2017 after she reportedly owed substantial amounts in back taxes.

The singer has led a troubled life and was left devastated when her mother died in 1985 when O’Connor just a teenager. She has claimed that she and her siblings were subject to frequent physical abuse from their parents growing up in a strict Catholic household.

She has been married four times, having her four children in four different relationships and becoming a grandmother for the first time in 2015.

O'Connor has previously declared herself to be gay, but once but told the Independent she had been “overcompensating” in saying she was a lesbian and that she was “not in a box”.

In an interview with Oprah Winfrey in 2007, O’Connor revealed she had attempted suicide on her 33rd birthday in 1999.

In a later interview in 2014, she told Winfrey that she had sought second opinions on her bipolar diagnosis, and three psychiatrists had told her she did not have the condition.

Thursday, August 03, 2017

"Cory Taylor on dying for beginners"

Questions for Me About Dying // By Cory Taylor, Australian writer // July 31, 2017
"Cory Taylor on dying for beginners"

A few months back, I was invited to take part in a program for ABC television called “You Can’t Ask That.” The premise of the show is that there are taboo subjects about which it is difficult to have an open and honest conversation, death being one of them. The producer of the program explained that I would be required to answer a number of questions on camera. She said questions had been sent in from all over the country, and the ten most common had been selected. I wasn’t to know what these were until the day I went into the studio for the filming.

It turned out that the producer of the program herself had a need to talk about death, as she had recently lost her father to cancer, and was struggling to cope. This is so often the case with people I talk to about my situation: they listen for a while, then they tell me their own death story, but always with a vague sense that it is shameful, that the whole sorry business is somehow their fault. In taking part in “You Can’t Ask That,” I wanted to do my bit to change things around, to win back some dignity for the dying, because I don’t think silence serves the interests of any of us.

The questions, as it turned out, were unsurprising. Did I have a bucket list, had I considered suicide, had I become religious, was I scared, was there anything good about dying, did I have any regrets, did I believe in an afterlife, had I changed my priorities in life, was I unhappy or depressed, was I likely to take more risks given that I was dying anyway, what would I miss the most, how would I like to be remembered? These were the same questions I’d been asking myself ever since I was diagnosed with cancer, back in 2005. And my answers haven’t changed since then. They are as follows.

No, I don’t have a bucket list. From the age of fifteen, my one true ambition in life was to become a writer. It is my bliss, this thing called writing, and it has been since my school days. It isn’t just the practice that enthralls me—it’s everything else that goes with it, all the habits of mind.
Writing, even if, most of the time, you are only doing it in your head, shapes the world, and makes it bearable. As a schoolgirl, I thrilled at the power of poetry to exclude everything other than the poem itself, to let a few lines of verse make a whole world.
Writing for film is no different. Emma Thompson once said that writing a screenplay was like trying to organize a mass of stray iron filings. You have to make the magnetic field so strong that it imposes its own order and holds the world of the screenplay in its tense, suspenseful grip. In fiction, you can sometimes be looser and less tidy, but for much of the time you are choosing what to exclude from your fictional world in order to make it hold the line against chaos. And that is what I’m doing now: I am making a shape for my death, so that I, and others, can see it clearly. And I am making dying bearable for myself.

Yes, I have considered suicide, and it remains a constant temptation. If the law in Australia permitted assisted dying I would be putting plans into place right now to take my own life. Once the day came, I’d invite my family and closest friends to come over and we’d have a farewell drink. I’d thank them all for everything they’ve done for me. I’d tell them how much I love them. I imagine there would be copious tears. I’d hope there would be some laughter. There would be music playing in the background, something from the soundtrack of my youth. And then, when the time was right, I’d say goodbye and take my medicine, knowing that the party would go on without me, that everyone would stay a while, talk some more, be there for each other for as long as they wished. As someone who knows my end is coming, I can’t think of a better way to go out. Nor can I fathom why this kind of humane and dignified death is outlawed.
No, it would not be breaking the law to go out on my own. The newspapers are full of options: hanging, falling from a great height, leaping in front of a speeding train, drowning, blowing myself up, setting myself on fire, but none of them really appeals to me. Again I’m constrained by the thought of collateral damage, of the shock to my family, of the trauma to whoever was charged with putting out the flames, fishing out the body, scraping the brains off the pavement. When you analyze all the possible scenarios for suicide, none of them is pretty. Which is the reason I support the arguments in favor of assisted dying, because, to misquote Churchill, it is the worst method of dying, except for all the others.

No, I haven’t become religious; that is, I haven’t experienced a late conversion to a particular faith. If that means I’m going straight to hell when I die, then so be it. One of my problems with religion has always been the idea that the righteous are saved and the rest are condemned. Isn’t that the ultimate logic of religion’s “us” and “them” paradigm?
Perhaps it’s a case of not missing what you have never had. I had no religious instruction growing up. I knew a few Bible stories from a brief period of attendance at Sunday school, but these seemed on a level with fairy tales, if less interesting. Their sanctimoniousness put me off. I preferred the darker tones of the Brothers Grimm, who presented a world where there was no redemption, where bad things happened for no reason, and nobody was punished. Even now I prefer that view of reality. I don’t think God has a plan for us. I think we’re a species with godlike pretensions but an animal nature, and that, of all of the animals that have ever walked the earth, we are by far the most dangerous.
Cancer strikes at random. If you don’t die of cancer you die of something else, because death is a law of nature. The survival of the species relies on constant renewal, each generation making way for the next, not with any improvement in mind, but in the interests of plain endurance. If that is what eternal life means, then I’m a believer. What I’ve never believed is that God is watching over us, or has a personal interest in the state of our individual souls. In fact, if God exists at all, I think he/she/it must be a deity devoted to monumental indifference, or else, as Stephen Fry says, why dream up bone cancer in children?

Yes, I’m scared, but not all the time. When I was first diagnosed, I was terrified. I had no idea that the body could turn against itself and incubate its own enemy. I had never been seriously ill in my life before; now suddenly I was face to face with my own mortality. There was a moment when I saw my body in the mirror as if for the first time. Overnight my own flesh had become alien to me, the saboteur of all my hopes and dreams. It was incomprehensible, and so frightening, I cried.
“I can’t die,” I sobbed. “Not me. Not now.”
But I’m used to dying now. It’s become ordinary and unremarkable, something everybody, without exception, does at one time or another. If I’m afraid of anything it’s of dying badly, of getting caught up in some process that prolongs my life unnecessarily. I’ve put all the safeguards in place. I’ve completed an advanced health directive and given a copy to my palliative-care specialist. I’ve made it clear in my conversations, both with him and with my family, that I want no life-saving interventions at the end, nothing designed to delay the inevitable. My doctor has promised to honor my wishes, but I can’t help worrying. I haven’t died before, so I sometimes get a bad case of beginner’s nerves, but they soon pass.

No, there is nothing good about dying. It is sad beyond belief. But it is part of life, and there is no escaping it. Once you grasp that fact, good things can result. I went through most of my life believing death was something that happened to other people. In my deluded state, I imagined I had unlimited time to play with, so I took a fairly leisurely approach to life and didn’t really push myself. At least that is one explanation for why it took me so long to write my first novel. There were others. I had been trying to write the story of my parents for years, making character notes, outlining plots, embarking on one false start after another. But again and again I failed to breathe life into the thing, constrained by the fact that my parents were still alive to read what I had written.
Once my parents were dead, I didn’t have to worry so much. I could say what I liked about them without hurting their feelings. And once I knew that my own death was looming, I could no longer make any excuses. It was now or never. I wouldn’t say that made the writing of my novel “Me and Mr. Booker” any easier, but it spurred me on.
It was a feeling like no other, in late 2011, to hold a copy of my first novel in my hand. I’d stuck my neck out at last, staked my claim to be taken seriously as a writer, and here in my hand was the proof. Now, I thought, I can die happy.

Yes, I have regrets, but as soon as you start rewriting your past you realize how your failures and mistakes are what define you. Take them away and you’re nothing. But I do wonder where I’d be now if I’d made different choices, if I’d been bolder, smarter, more sure of what I wanted and how to get it. As it was, I seemed to stumble around, making life up as I went along. Looking back, I can make some sense of it, but at the time my life was all very makeshift and provisional, more dependent on luck than on planning or intent.
Still, as the British psychotherapist and essayist Adam Phillips says, we are all haunted by the life not lived, by the belief that we’ve missed out on something different and better. My favorite reverie is about the life I could have led in Paris if I’d chosen to stay there instead of returning home like I did. I was twenty-two. I had a standing invitation from my cousin and his wife to visit them in Paris, so I emptied my bank account and bought a ticket. I remember standing on the deck of the ferry leaving Folkestone one blustery November afternoon and thinking that my life had just begun, that this was the start of my great adventure.
My cousin met me on Rue Mouffetard and I followed him around while he bought the ingredients for dinner. So many cheeses, wines, pastries, charcuterie. So much seafood, all so fresh it gleamed. And so much beauty, in the passing faces, in the sensual language, in the storybook houses winding down the hill. I could barely breathe for happiness. I could have stayed if I’d really wanted to. I was broke, but I could have found work if I’d tried. My cousin taught English, or I suppose there were au-pair agencies I might have telephoned. I spoke bad French, but I could have learned the language.
The problem with reverie is that you always assume you know how the unlived life turns out. And it is always a better version of the life you’ve actually lived. The other life is more significant and more purposeful. It is impossibly free of setbacks and mishaps. This split between the dream and the reality can be the cause of intense dissatisfaction at times. But I am no longer plagued by restlessness. Now I see the life I’ve lived as the only life, a singularity, saturated with its own oneness. To envy the life of the alternative me, the one who stayed in Paris, seems like the purest kind of folly.

No, I don’t believe in an afterlife. Dust to dust, ashes to ashes sums it up for me. We come from nothingness and return to nothingness when we die. That is one meaning of the circle beloved of calligraphers in Japan, just a big bold stroke, starting at the beginning and travelling back to it in a round sweep. In my beginning is my end, says T. S. Eliot.
Old fires to ashes, and ashes to the earth
Which is already flesh, fur and faeces
Bone of man and beast, cornstalk and leaf.
When I first read “Four Quartets,” at school, it was like a revelation. The world was just as he described it and no other way, a place where beauty and corruption cohabit and are often indistinguishable.
When the Buddhist nun who sometimes visits me asked me if I believed in an afterlife, I said I thought we are only remembered for so long, by the people who knew us, and that after friends and family are gone we’re forgotten. I told her about the cemeteries in the Japanese porcelain town Arita, where my husband, Shin, and I have bought a house. I told the nun that Shin, a painter, had decided to move to Arita because he liked the idea of painting on porcelain instead of on perishable materials like paper or canvas. Arita is littered with porcelain shards everywhere you look. Shin likes to imagine that four hundred years from now shards of his work might be unearthed and collected by some curious traveller, just as he likes to unearth and collect fragments of work painted by his predecessors. In that way, he says, he will have achieved a degree of immortality. I say that I feel the same way about my work. I like to think that, long after I’m gone, someone somewhere might read a book or essay of mine in a last remaining library or digital archive and be touched in some way.
The nun listens politely to my theories of the afterlife but I can tell she doesn’t agree with me. I get the feeling that for her things are not as simple as I describe them. I don’t pretend to understand her belief system, but I imagine it assumes the existence of another place, separate from this one. What else can she mean when she describes the essential spirit departing the body for the “ether”? This is where religion gets too cryptic for me, or maybe it’s just that language is inadequate to describe the indescribable.
I’m much more drawn to all of the ordinary ways in which we cheat death. It might be through the evocative power of the objects we leave behind, or it might be in a form of words, a turn of the head, a way of laughing. I was sitting at dinner the other night with some very old friends of ours. They’d met my mother many times, back when she was still herself, before she became ill. The wife looked hard at me for a while.
“You get more and more like her,” she said.
It felt for a moment as if my mother had joined us, that us all being together had conjured up her presence at the table. It was only a fleeting thing. But then I can’t imagine an afterlife that consists of anything more than these brief and occasional visits with the living, these memories that come unbidden and out of nowhere, then vanish again into oblivion.

No, my priorities remain the same. Work and family. Nothing else has ever really mattered to me.
To say that family has been my other chief priority in life is to understate the case. Marriage, children, the whole catastrophe, as Zorba called it.

No, I am not unhappy or depressed, but I am occasionally angry. Why me? Why now? Dumb questions, but that doesn’t stop me from asking them. I was supposed to defy the statistics and beat this disease through sheer willpower. I was supposed to have an extra decade in which to write my best work. I was robbed!
Crazy stuff. As if any of us are in control of anything. Far better for me to accept that I am powerless over my fate, and that for once in my life I am free of the tyranny of choice. That way, I waste a lot less time feeling singled out or cheated.
As I told the young psychologist, I rely on friends to divert me from dark thoughts. I don’t have a lot of friends, but the ones I do have are so good to me, so tender and solicitous, it would seem ungrateful to subside into unhappiness or depression. And then there’s Shin, without whom I’d be lost. He’s been so good-humored and loving; I owe him no less than my sanity. If I’m ever depressed or unhappy, I hide the fact from him as best I can. It’s the least I can do.

No, I’m not likely to take more risks in life, now that I know I’m dying. I’m not about to tackle skydiving or paragliding. I’ve always been physically cautious, preternaturally aware of all the things that can go wrong when one is undertaking a dangerous activity. Paradoxically, it was Dad, a peripatetic airline pilot, who taught me to be careful. I don’t think he was temperamentally suited to flying; the risks played unhealthily on his mind and made him fearful, tetchy, depressed. At the same time, he was addicted to the thrill of flying and couldn’t give it up.

The irony is that, despite my never having tempted death the way daredevils do, I’m dying anyway. Perhaps it is a mistake to be so cautious. I sometimes think this is the true reason for my reluctance to take my own life. It is because suicide is so dangerous.

I shall miss you so much when I’m dead: Harold Pinter, dying of cancer, speaking of his wife. I know exactly what he means.
The short answer to the question of what I’ll miss the most is Shin, my husband of thirty-one years, and the faces of my children.
The long answer is the world and everything in it: wind, sun, rain, snow, and all the rest.
And I will miss being around to see what happens next, how things turn out, whether my children’s lives will prove as lucky as my own.
But I will not miss dying. It is by far the hardest thing I have ever done, and I will be glad when it’s over.

This text was drawn from “Dying: A Memoir,” by Cory Taylor, which is out August 1st from Tin House Books.

Cory Taylor was the award-winning author of “Me and Mr. Booker,” “My Beautiful Enemy,” and “Dying: A Memoir.” She died on July 5, 2016; she was 61.

- source

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...